harmful_grumpy (harmfulgrumpy) wrote,
harmful_grumpy
harmfulgrumpy

Булах Глеб Дмитриевич. Записки инженера, 2

Оригинал взят у jlm_taurus в Булах Глеб Дмитриевич. Записки инженера, 2
К сожалению, в нашей работе не раз появлялись самые неожиданные обстоятельства, препятствующие успешному и рациональному составлению проектов. Вот, например, одно из таких нелепых и неожиданных препятствий на пути к завершению проекта реконструкции Северной верфи.

Для правильного размещения корпусов новых цехов среди тех старых, которые можно было не сносить, а использовать, разместив в них современное оборудование, необходимо было иметь генеральный план Северной верфи. Такого плана в распоряжении проектировщиков не было. Не было его и на Северной верфи. Вероятно, он когда-то существовал, но бесследно исчез.

Решено было послать геодезистов для съёмки нового плана верфи в современном её состоянии. Но для этого сначала надо было получить разрешение тех организаций, которые следили за сохранностью государственных секретов. Разрешения получить не удалось, так как Северная верфь была сочтена за засекреченное предприятие (на этой верфи ремонтировались военные суда). Положение проектировщиков становилось безвыходным, ибо, не имея плана, можно было напроектировать так, что один цех налезал бы на другой.

Выход нашёлся. Северная верфь когда-то, до революции и до войны принадлежала германскому акционерному обществу. И вот, в известном немецком справочнике "Шиффбау" за 1913-й год было найдено подробнейшее описание Северной верфи вместе с фотокопией генерального плана. Но чиновник запретил им воспользоваться и немедленно наложил на справочник штамп "Совершенно секретно". Впрочем, такие приключения повторялись не один раз, хотя и в несколько иных вариациях. Вот, наш сотрудник Н.Н.Радкевич был командирован в Италию на верфи. Он заранее предвкушал, с каким эффектом он начнёт один за другим показывать нам добытые им заграничные проспекты, столь полезные для нашей работы. Не тут-то было! Всё было объявлено "совершенно секретным" и изъято.

К таким осложнениям в работе к осени тридцатого года, в первый же год первой пятилетки добавились консультации иностранных специалистов. Это дело, само по себе вполне разумное, выливалось зачастую в прямую противоположность поставленной цели. И потому нередко бывали такие казусы, как в "Ленинградстрое", главным консультантом которого был приглашённый из Германии простой печник, не имеющий даже среднего технического образования. А нашим инженерам пришлось пережить много трудностей при утверждении проекта гидроэлектростанции на Свири в Подпорожье. Он был высмеян главным консультантом-американцем полковником Купером, строителем плотины Кулиджа, самой знаменитой в те годы гидротехнической стройки. Только авторитет академика Г.О.Графтио помог отстоять наш русский проект Свирьстроя. Станция была построена по нему, она живёт и работает.

Поздней осенью 1930-го на техсовете Северной верфи в присутствии немецкого консультанта герра Пооля обсуждался мой проект железобетонных конструкций. В пре¬жние времена герр Пооль был одним из директоров акционерного общества, которому принадлежала наша верфь. Теперь оно изготавливало различные металлоконструкции. Герр Пооль рассеянно слушал переводчика и временами переговаривался с сидящим с ним рядом представителем Высшего совета народного хозяйства. У того был столь угодливый вид, что даже гля¬деть на него было противно. Когда я закончил доклад и ответил на вопросы, Пооль буркнул одну только фразу: "Нигде во всём мире не делают железобетонной наклонной части у стапеля. Надо сделать её стальной!" Услышав эту фразу, представитель ВСНХ сначала заулыбался в сторону Пооля, а потом, грозно нахмурив брови, спросил меня, что я могу сказать в своё оправдание.

Я начал злиться, но, сдержав себя, пояснил, что железобетон обеспечивает большую экономию металла, а это в наших, а не заграничных условиях, имеет очень существенное значение. Не успел ещё переводчик перевести герру Поолю то, что я ответил, как он, явно понимая по-русски, довольно громко буркнул немецкую грубость. Я понял её, взорвался и громко и отчётливо сказал: "Передайте этому невоспитанному типу, что он всё равно не добьётся того, что его фирме передадут заказ на металлоконструкции!" Начался переполох, герр Пооль побагровел, но смолчал и не выдал своё владение русским языком, а представитель ВСНХ не дал мне дальше говорить.
Председатель техсовета, всеми уважаемый Владимир Полиэвктович Костенко, приказав мне сесть на место, начал своё заключительно слово так, как будто перепалки и не было, и этим очень тактично замял скандал. Умело обойдя все острые углы, он предложил принять мой проект лишь с небольшими поправками.

Мало пользы и много зла принесли нам эти заграничные консультанты времён первой пятилетки. Благоприятные условия для их процветания создавались тем, что кое-кто из влиятельных, но безграмотных людей преклонялся перед любым иностранным специалистом.

По возвращении из Сочи в Ленинград осенью тридцатого года мы узнали о введении карточной системы. Опять карточки, опять голод и недостаток во всём. Опять всё то, о чём мы успели забыть за годы НЭП'а. Каждый день слышатся стуки во входные двери. У двери стоят голодные крестьяне, просящие милостыни или ищущие работы за кусок хлеба. Отовсюду едут эти несчастные люди в Ленинград, спасаясь от голодной смерти, едут из Псковщины, едут с Волги, едут из самых хлебородных мест, даже с Украины.

Для закупок за границей оборудования для строящихся предприятий нужна валюта, а её в казначействе слишком мало. Открываются торгсины, но они не оправдывают себя, и начинается кампания, прозванная в то время "золотухой". Тех, кто относился к категории "бывших людей", кого подозревали в обладании золотыми вещами, драгоценностями, николаевскими деньгами, ночью забирали и сажали в "парилки". Забранных "бывших людей", большей частью стариков и старух, заталкивали в набитые до отказа камеры, радиаторы центрального отопления были нагреты елико возможно, бедные люди, изнывая от жары, сбрасывали с себя одежды и оставались только в нательном бельё. Пищу приносили специально пересоленную, а пить не давали. Редко кто выдерживал это дольше двух суток.

Попал в такую парилку и мой семидесятилетний дядя Саша – А.Я.Акимов-Перетц, когда-то бывший состоятельным человеком, директором банка. У него и у его жены, вместе с ним попавшей в парилку, от прежнего богатства сохранились золотые часы, золотые кольца, да какие-то дамские украшения. Конечно, он сразу же обязался сдать всё, что у него сохранилось, и тогда его с женой выпустили. В обмен ему была выдана расписка: "Получены часы и кольца из жёлтого металла и с блестящим камнем".
Начинались Великие стройки...

Все злоключения, связанные с Великими стройками первой пятилетки благополучно прошли мимо меня. Я много работал в институте, писал учебники и находил время подрабатывать выполнением различных проектов по заказам проектных организаций у себя дома. Вместе с И.Н.Сиверцевым по заказу Научно-технического общества судостроения мы написали две монографии по железобетонным судам.
Заработки были достаточные, чтобы не нуждаться и пополнять наш карточный рацион покупками на чёрном рынке "из-под полы". По тем временам условия нашей домашней жизни были много выше среднего уровня, достаточно сказать, что мы имели возможность жить с двумя домработницами. Кроме няни Нюши, у нас была ещё кухарка Дуня.

После первого года работы в ЛАДИ мне было предложено написать учебник для дорожников-мостовиков по сопротивлению материалов и строительной механике. С большим интересом я принялся за эту работу, и за три года были выпущены в свет три моих учебника по сопротивлению материалов, по неразрезным балкам и по расчёту рам. За это время были опубликованы и две моих небольших работы по расчёту сжатых железобетонных стержней.
Моя активность в этом направлении не осталась незамеченной, и уже в конце 1931-го года приказом директора института меня произвели в ранг профессора и поручили быть заместителем заведующего кафедрой. Такое звание было связано с очень существенным увеличением зарплаты. Но когда в конце 1938-го года мне предложили заполнить анкеты для представления в Москву в ВАК ходатайства о присвоении мне учёного звания профессора, я наотрез отказался от такого представления. Слишком высоко в моих глазах всегда было звание "профессор", чтобы претендовать на него тогда. Так и остался на всю жизнь доцентом...

Одновременно со мной были представлены к званию профессора трое моих коллег, бывших заместителями Д.Я. Акимова-Перетца в других институтах. Только один из них, Н.Митинский, заместитель в институте Гражданской авиации, не постыдился такого представления, хотя даже не имел ещё печатных трудов. Двое других - доценты Перелечин и Соболев, у каждого из которых было по одному опубликованному учебнику, также как и я, отказались претендовать на звание профессора, не считая себя достойными этого. Результат был для них такой же, как и для меня, - доцентами они и прожили всю жизнь. Зато Митинский получил звание про¬фессора, и это обеспечило ему почёт и покой на всю жизнь, осо¬бенно в послевоенное время, когда никто уже не помнил истории присвоения профессорских званий в начале тридцатых годов.

В первой половине тридцатых годов в высшей школе было много такого, что теперь кажется диким и непонятным. Бесконечные искания новой методики преподавания для обеспечения всё более и более многочисленных выпусков специалистов приводили иногда к невероятным результатам. Достаточно вспомнить о печальной памяти бригадно-лабораторном методе. Изобретатель этого, с позволения сказать, метода считал, что в нашу эпоху индивидуализм должен уступать коллективизму. Это уже вошло в жизнь на селе, где вместо индивидуальных хозяйств повсеместно появились колхозы. Высшая школа не должна отставать от передовых идей нашего времени. И на этом основании преподавателям предлагалось каждую студенческую группу разбить на две-три бригады, по 10-12 человек в каждой. При проверке усвоения курса не к чему опрашивать каждого студента по отдельности. Достаточно всей бригаде задать вопрос и выслушать ответ бригадира или того студента, которому бригадир поручит отвечать. Такая беседа и должна была полностью заменить устаревшую систему зачётов и экзаменов. Бесполезно было возражать против директив сверху и введе¬ния на практике этого метода. Мы, конечно, не возражали, но по мере возможности проверяли знания студентов старыми испытанными методами, дожившими до сего времени, пережившими не успевший расцвести бригадно-лабораторный метод.

Острая потребность в специалистах для грандиозного плана индустриализации страны вызвала и другие формы обучения. Так, например, одно время во всех ВТУЗ’ах появились, так называемые, парттысячники, студенты из числа партийных работников в той или иной области народного хозяйства. Предполагалось, что эти люди хорошо знакомы с практикой той отрасли техники, в которой они работали, и что теперь в высшей школе им требуется лишь немного дополнить свои знания, причем за очень короткий срок. К таким парттысячникам прикрепляли индивидуальных преподавате¬лей и профессоров и те со своими учениками иногда, немало по¬мучились. Встречались среди этих учеников люди, может быть и очень ценные как партработники, но не имеющие даже законченного среднего образования. Их тянули изо всех сил, до пределов снижая требования к фактическим знаниям, и доводили их до последней формальности - защиты дипломного проекта и выдачи диплома ин¬женера.

Ничего творческого и созидательного в преподавательской работе я уже не видел, и я томился и жаждал настоящей инженерной кипучей и созидательной деятельности. И потому, когда весной 1936-го года меня пригласили на должность главного инженера строительства доков в Херсоне, я не задумываясь оставил Военно-механический институт и уехал из Ленинграда, чтобы строить первые на Чёрном море плавучие железобетонные доки.

...Тело Кирова торжественно в сопровождении самого Сталина и его приближённых поздно вечером при свете алых огней под звуки траурных мелодий, пронесли по всему Невскому до вокзала, чтобы похоронить в Москве. А через несколько недель после этого в газетах начали появляться призывы к очистке города на Неве от "бывших" людей, присутствие которых в Ленинграде оскорбительно для всех честных рабочих и служащих. Одного за другим арестовывали тех, кто был сочтён нежелательным элементом и выпускали через не¬сколько дней с приказом в трёхдневный срок выехать из Ленинграда со всей семьёй к месту ссылки.
Высылаемые впопыхах пытались распродать домашние вещи, которые не под силу было взять с собой, но по большей части бросали почти всё имущество и уезжали в отдаленные места ссыл¬ки. Выслали так и Дмитрия Андреевича Станкевича - главного инженера Волгобалтстроя. Его вина заключалась в том, что когда-то его покойный отец был Самарским губернатором. Выслали и другого моего товарища но институту - И.Е.Подруцкого, выслали на¬чальника технического отдела Волгобалтстроя А.В.Михайлова и многих, многих других знакомых.

В январе 1935-го года меня вызвал к себе в кабинет начальник Волгобалтстроя Максим Ефремович Гусев. Он объявил, что, так как я потомственный дворянин, то мне не место на транспорте, и я должен подавать заявление с просьбой об увольнении, если не хочу, чтоб меня запросто вышибли и после этого выслали из Ленинграда. Пришлось подать заявление и перестать работать в Волгобалтстрое. Но из Военно-механического института никто меня не собирался изгонять, и я продолжал читать в нём лекции. А через некоторое время устроился на работу в соседнем доме с Волгобалтстроем в Гипроречтранс где встретился с очень милыми и приятными сослуживцами - П.К.Дормидонтовым и И.В.Гирсом, внуком того самого русского посла в Константинополе, которого султан упрятал в Семи башенный замок по случаю начала Русско-турецкой войны 1877-78-го годов.

Несмотря на родовитость И.В.Гирса, его не тронули, и высылать, как видно, не собирались. Да и вообще в Гипроречтрансе никто из инженеров не был репрессирован. А в то же время в такой же транспортной проектной организации - в Волгобалтстрое пострадало очень много ведущих инженеров. И это нанесло серьёзный вред работе. Начальник Волгобалтстроя не сумел никого отстоять и даже сам, опережая события, увольнял тех, кого не выслали, как это было со мной и с некоторыми другими сотрудниками. Всё это наталкивало на мысль, что Гусев чего-то боится и поэтому правдами и неправдами старается выслужиться. Так оно и оказалось. В скором времени Гусев попал в лагеря из-за какой-то причастности к зиновьевщине.

О дальнейшей судьбе некоторых моих знакомых, высланных из Ленинграда, с течением времени я кое-что узнал. Летом 1935-го года по дороге в Саратов я заезжал в Самару, куда был сослан Д.А.Станкевич, мой однокурсник, блестящий и талантливый инженер-портовик.В Самаре его уже не было. Я случайно столкнулся с ним в Махач-Кала, где я пересаживался с морского парохода на поезд, идущий в Баку. Димитрию Андреевичу, как он говорил мне, очень подвезло - его из Самары вызвали в Махач-Кала для пост¬ройки новых молов развивающегося порта. Работа ему очень нра¬вилась, и это было видно по тому, с каким жаром он мне расска¬зывал о том, что было уже сделано им, что предстоит сделать в ближайшем будущем и какие усовершенствования в организации работ им предложены. Пробыл с ним я недолго и успел осмотреть только часть руководимых им работ. Подошёл мой поезд, и я уехал, чтоб никог¬да больше Станкевича не увидеть. В следующем году сильный осенний шторм завалил и разрушил часть начатых, но ещё не оконченных сооружений и эта катастрофа повлекла за собой тяжкое обвинение против Станкевича. Он исчез навсегда.

Другой мой однокурсник - один из строителей Днепрогэса, Игорь Евгеньевич Подруцкий, попал на Алтай, в Усть-Каменогорск, бывший в то время захолустным городишкой. Уезжать оттуда он не пытался и долгие годы прожил там, работая по специальности на разных мелких стройках, а когда началась постройка Бухтарминской ГЭС, он уже был на ней главным инженером. Об этом я узнал от студентов-заочников Гидротехнического института, приехавших на сессию и передававших мне привет от Подруцкого. Там на Алтае он и умер.

Больше других повезло Андрею Васильевичу Михайлову, бывшему при мне в Волгобалтстрое начальником техотдела. Ещё до войны, когда он жил в ссылке в Самаре, начальник Гидропроекта, будущий академик С.Я.Жук пристроил его к эскизному проектиро¬ванию Волжского каскада гидроэлектростанций. После войны А.В.Михайлов был переведён в Москву, где находилось Управление Гидропроекта. Андрей Васильевич с тех пор стад москвичом, начал преподавать в Инженерно-строительном институте и получил звание профессора

Иной была судьба Дмитрия Эдуардовича Геринга. До 1934-го года он очень добросовестно работал в Ленинградском порту в должности рядового инженера - производителя работ и был на очень хорошем счету у начальства. Но в конце 1934-го года, когда начались высылки, прежде всего, обратили внимание на его фамилию и немедленно арестовали. Напрасно на допросах пытались добиться от него признания в том, что он родственник Германа Геринга. Дмитрий Эдуардович доказывал и сумел доказать, что никакого отношения к Герману Герингу он не имеет и что его покойный отец был русским генералом из давно уже обрусевших немцев. "Отец был генералом, тем хуже!" - решили те, кто допрашивал Геринга. И он был вы¬слан (на всякий случай) куда-то в Сибирь. Там он снова начал работать на стройках, не гонясь за высоким положением, довольствуясь должностями мастера или про¬раба. Но как только начинались какие-нибудь осложнения внешне¬политического характера, так его снова начинали допрашивать, добиваясь признания о родстве с Германом Герингом. И несмотря на полное отсутствие доказательств этого родства, снова "на всякий случай" его упрятывали куда-нибудь подальше, а через некоторое время выпускали, чтобы через год или два начинать опять всё заново. Так продолжалось много лет, пока кто-то из очередных сле¬дователей при допросе не спросил Геринга: "Да почему же вы не перемените фамилию?" Д.Э. Геринг в то время работал по-прежнему прорабом, где-то в районе Баку. Добрый совет очень помог. Геринг переменил свою фамилию на фамилию жены и только с тех пор обрел покойную жизнь

Весной 1935 года я проектировал железобетонные понтоны, на которых предполагалось устанавливать насосные станции для орошения засушливых заволжских степей. Такая плавучая насосная станция, передвигаясь по реке, должна была время от времени останавливаться и накачивать речную воду в оросительные каналы, расположенные на высоком берегу.
К строительству первой такой насосной станции было решено приступить этим же летом в заволжском городе Пугачеве на реке большой Иргиз. Производителем работ был назначен по моей рекомендации А.А.Феоктистов, работавший у меня десятником на постройке дока. В июле для помощи в организации работ я выехал в Пугачёв. После Пугачёва, я имел право использовать свой летний отпуск, и я решил снова съездить на Кавказ, куда в начале лета уже уехала Магдалина Николаевна. В Ленинград, к началу семестра, мы предполагали приехать вместе, прокатившись пароходом по Волге.

По дороге в Пугачёв я несколько дней пробыл в Москве, согласовывая проект в Наркомводе, и за это время успел пови¬дать А.К.Рождественского. Ещё в Ленинграде я знал, что по окончании строительства Беломорканала Александр Константино¬вич был освобождён и живет теперь в Москве. Но я не знал подробностей его жизни после освобождения и не понимал, почему он не вернулся в Ленинград в свой родной Институт инженеров путей сообщения. Узнав в справочном бюро адрес, я наведался к А.К.Рождественскому и из его собственных уст услышал обо всём, что он испытал после освобождения из лагерей.

По окончании строительства Беломорканала, этой первой из числа Великих строек, состоялось торжественное его открытие в присутствии самого Сталина. А потом появилось правительственное сообщение об освобождении большого числа заключенных, строивших Беломорканал и о награждении некоторых из них орденами. К этому времени Александр Константинович из лагерей Беломорканала уже был переведён в лагеря новой стройки - Москва-канала. Там он и узнал о своём освобождении, и как только все необходимые формальности закончились и ему выдали в руки паспорт, он собрался вернуться в Ленинград, в свою квартиру, где его ждала жена и дочка. Это не устраивало руководителей строительства Москва-канал, предлагавших Рождественскому продолжить уже на правах свободного человека ту проектную работу, которую он вёл, будучи заключенным. А.К.Рождественский был очень опытным и знающим инженером-гидротехником и потому понятно, что его со стройки Москва-канал отпускать не хотели. Но Александр Константинович, всерьёз принявший указ о его освобождении, наотрез отказался от предложений оставаться на Москва-канале и заявил, что он, кроме Ленинграда, нигде жить не намерен, что он возвращается домой и по-прежнему будет работать профессором кафедры портов в Путейском институте.

В Ленинград профессор Рождественский не вернулся, и хотя на стройке Москва-канала не остался, но из Москвы уехал в арестантском вагоне на строительство круговой (вокруг Байкала) Байкало-Амурской дороги (БАМ). Лагерных бараков на этой стройке не хватало и заключенные - строители жили в товарных вагонах, обогреваемых только железными печурками. Перезимовав в таких условиях, Александр Константинович полностью перевоспитался и отказался от цели возвращаться в Ленинград и понял, что перечить начальству он не должен, несмотря на указ об его освобождении. Его выручил начальник Гидропроекта - Сергей Яковлевич Жук, бывший в своё время его слушателем в Путейском институте, и высоко ценивший Александра Константиновича как ученого, как инженера и как человека. С.Я.Жук выхлопотал Рождественскому вторичное освобождение и перевод в Москву в проектную органи¬зацию Гидропроект. В Москве Александру Константиновичу дали приличную квартиру на Ленинградском шоссе, к нему переехала его семья и с тех пор он там живет, прекратив думать о Ленинграде.

Там, где должны были строиться доки, с давних времён находился рыбачий поселок, и сейчас шла разборка домов и хозяйственных построек. Бóльшая часть этих зданий не представляла никакой ценности, и их разрушали дотла, но некоторые из них, в стороне от места будущего строительства, были нами использованы как помещения для конторы, кладовой, военизированной охраны и медпункта.

О предоставлении нам земснаряда для рытья котлована уже имелась принципиальная договоренность в Одессе. Строительные материалы - круглый и пиленый лес, уже начали прибывать на стройплощадку. Черноморское пароходство предоставляло плавучий паровой копёр для производства свайных работ. Херсонские городские организации дали кое-что из оборудования. Всё это было результатом кипучей деятельности Б.Б. Дунаева.
Вторично и более внимательно осмотрев территорию будущих строительных работ, я первым долгом принялся за составление генплана. Необходимые геодезические работы для этого были быстро выполнены только что поступившим к нам на работу техником М.С.Курзоном, и уже через два-три дня в моём распоряжении был план строительного участка в горизонталях. А ещё через два дня я закончил генплан, по которому и произво¬дились все дальнейшие работы по устройству котлована, причалов, временных мастерских и складов.

Работы предстояло очень много, и её было необходимо выполнить за очень короткий срок для того, уже осенью 1936-го года можно было приступить к постройке корпуса доков.
Когда я ещё работал над генпланом, в Херсон со своей семьёй приехал из Одессы мой будущий ближайший помощник инженер Ипполит Семёнович Пашков. Это был опытный и знающий гидротехник, много строивший в Одесском порту. С железобетонным судостроением он до сих пор не сталкивался, но с остальными работами был прекрасно знаком, и у нас с ним сразу нашёлся об¬щий язык. На первых порах непосредственной задачей И.С.Пашкова было устройство котлована и стапеля. За этот участок работы я мог быть спокоен. Но и другие менее ответственные участки подготовительных работ также были обеспечены добросовестным техническим руководством - временные бараки, кладовые и т. п. строили опытные техники Курзон и Бромберг.

Таким образом, на первые три-четыре месяца работа была распланирована и обеспечена руководством. Что же касается рабочего персонала, то в Херсоне удалось быстро подыскать квалифицированных строителей, ранее работавших в порту и на стройке элеватора. Кроме того, из Рыбинска должна была приехать большая бригада плотников-опалубщиков и бригада арматурщиков, а вместе с ними В.И. Кузнецов - опытный прораб, работавший на первом доке в Ленинграде и в Рыбинске.
Но надо было готовиться и к основным работам - возведению железобетонного корпуса доков. А для этого нужно было уже сейчас заготовлять песок и щебень. Марка бетона должна была быть весьма высокой - 450-500, а это обязывало договориться с солидной лабораторией Одесского строительного института о контроле состава и качества бетона. Чтобы всё это осуществить, пришлось выехать в Одессу и в Никополь, где добывался гранит.

В Одесском инженерно-строительном институте я заключил договор о содружестве. Оно было очень плодотворным: доценты института Э.Б.Немковский и М.И.Дубович очень помогли нам, подобрав нужный состав бетона и проводя контрольные испытания бетонных образцов.

Сразу же после прилёта в Херсон я отправился на стройку. Переправляясь на лодке через Кошевую, ещё издали я услышал характерный скрежет работающей землечерпалки. Ура! Началась настоящая работа! Теперь скоро начнётся забивка свай - самый для меня родной и любимый вид строительных работ. Каждую весну вид затёсанных свай и смолистый запах сосновых брёвен будит во мне страстное желание снова окунуться в атмосферу стройки, желание тотчас же приняться за созидательное дело, строить, строить и строить всё выше, всё лучше, всё красивее.

Итак, я сделался жителем Херсона. Стройка уже была полна жизни. Временем мы дорожили, и потому работы шли в три смены.
Когда надо было отправлять в Одессу в лабораторию образцы цемента, песка и мелкого щебня, у нас уже был приличный парк автомашин, и я решил вместе с образцами поехать в шофёрской кабине. Выехали мы к вечеру и приехали в Одессу только на рассвете, настолько плохи были в те времена шоссейные дороги.

Дня два ушло в Одессе на передачу образцов, на уточнение требований к составу бетона и лишь на четвертый день после отъезда я вернулся в Херсон. Там я узнал очень важную новость - С.Р. Либерман был арестован по обвинению в троцкизме. Я остался исполняющим обязанности начальника работ и одновременно главным инженером. Через некоторое время меня утвердили и в одной и в другой должности.
Либерман не был приятным человеком и как начальник работ был пустым местом, но арест его был и неожиданным, и оставившим тяжёлое впечатление. Впрочем, производственные заботы скоро вычеркнули из памяти это печальное происшествие. Но С.Р.Либерман был лишь первым из сотрудников Докстроя, репрессированных в те страшные годы. Теперь он реабилитирован, восстановлен в рядах КПСС и живёт на пенсии.
В конце августа на стройку прибыли последние из приглашенных сотрудников, и штаты, таким образом, были укомплектованы. Коллектив был очень немногочисленным. Работали мы много и неплохо, а в выходные дни находили время и для развлечений.

Ранней весной, в марте 1937 года наши недостроенные доки едва не погибли от наводнения. После постройки у Запорожья плотины Днепрогэса горизонты Днепра в нижнем его течении стабилизировались, и считалось, что больших подъёмов воды в Херсоне не может быть. Поэтому, когда мы приступали к строительству на Карантинном острове, меня заверяли, что подъёмов воды над ординаром больше чем на метр ожидать нельзя. Но я по ленинградскому опыту знал, что с наводнениями шутить нельзя и на всякий случай довёл верх перемычки, отделяющей котлован от Днепра, до 2,5 метров над ординаром

И вот в марте начался подъём воды со стороны лимана, откуда дул сильнейший ветер в течение нескольких дней. Вода поднялась на метр, ветер не слабел, а усиливался и подъем воды не прекращался - была объявлена тревога, и на нашей стройке были собраны все рабочие и техперсонал. Я приказал обеспечить столовую продуктами на несколько дней, т.к. подъездной путь по острову от понтонного моста через реку Кошевую могло затопить, а нам надо было быть на стройке, пока не спадёт вода.
Опасения мои оправдались, подъём воды, затопившей уже низины на острове, продолжался ещё двое суток и дошёл до двух с лишним метров, выше ординара. Чтобы спасти стройку, мы начали возводить земляные дамбы вокруг котлована, поднимая их всё выше и выше по мере подъёма воды. В помощь нам местная воинская часть прислала две роты солдат, работавших наравне с нами.

Двое суток не выходя со стройки, мы работали, подсыпая дамбы, заделывая в них промоины от неистовых бушующих волн, и отстояли наши доки. Если бы стенку перемычки я не поднял выше того, что мне советовали, то вряд ли уда¬лось бы нам защитить котлован от прямых ударов днепровской волны. А остальные предприятия, расположенные на берегу Днепра, - порт, судостроительный завод им. Коминтерна и другие не сумели защититься от неожиданного наводнения.
В честь нашей победы над буйным Днепром было устроено специальное общее собрание в сквере на Суворовской улице, на котором с хвалебными приветствиями выступали представители Горкома и Горсовета. Я же огласил благодарности в приказе с выдачей ценных подарков наиболее отличившимся. Среди них первым был назван старый херсонец, бригадир чернорабочих Моисей Иванович Нирша.

В сентябре начались задержки с доставкой цемента. Они привели к тому, что бетонные работы пришлось проводить в холодное время - уже в октябре-ноябре, когда могли наступить неожиданные морозы или заморозки. Пришлось делать тепляки. Внутрь тепляка были подведены трубы от котельной. Работать приходилось теперь уже в одну смену, после чего на 15 часов тепляки наглухо закрывали и в них подавали пар

Качественного цемента не хватило, присланный в последней партии цемент, лаборатория забраковала и я отказывался бетонировать на этом цементе, несмотря на требования нового начальника Докстроя П.В.Коробова. Этот начальник был в сентябре 37-го года назначен вместо арестованного как врага народа Б.Б. Дунаева ( Дунаев погиб, впоследствии был посмертно реабилитирован).
Осень 37-го года была тяжелой и мрачной. Не только в центре, но и в Херсоне и на нашей стройке стали нередкостью неожиданные и непонятные исчезновения людей, часто ответственных работников, уважаемых и любимых. И на нашей стройке исчезли хорошие люли, исчез тот самый Моисей Иванович Нирша, которого недавно только мы чествовали; да и не он один исчез.

Для своей собственной безопасности лучше было бы не перечить приказу и применять некачественный цемент. Но я не мог этого делать потому, что доки были моим детищем, и давать на их постройку негодный цемент мне не позволяла совесть. Но новый начальник Докстроя был иного мнения, а, вероятнее всего, качество цемента его очень мало интересовало, и ему нужно было только одно: найти кого-нибудь в чём-нибудь виноватого, чтобы показать высокому начальству, с какими трудностями он вынужден бороться. Дело решилось просто: были сняты за "саботаж" я и Пашков, а за "непригодность" - главный механик Козлов. Новым начальником работ был назначен бездарный инженер Сергеев, переведённый Коробовым из Ленинграда, а новым главным инженером - прораб В.И.Кузнецов, перепуганный и боящийся промолвить слово.

Много труда, волнений и забот стоила мне постройка первых железобетонных плавучих доков в Херсоне. Участие в этой постройке многим людям принесло страдания, горе и даже смерть несмотря на их любовь и честное отношение к делу.

После Декабрьской комиссии Коробова я до февраля 1938 года ещё оставался на верфи, но уже не как начальник строительства, а как бывший главный инженер, сдающий дела и ожидающий утверждения в Москве приказа о снятии с работы за саботаж.
Тяжким для меня было это время, когда каждую ночь я ожидал стука в дверь и ареста, а днём на работе то и дело слышал об арестах людей, которых знал и уважал. Врагом народа оказался секретарь Херсонского горкома Шувалов, с которым я за прошлые годы не один раз встречался для докладов о ходе строительства и который всегда по мере возможности помогал преодолевать трудности. Вслед за ним исчез председатель горсовета Сабин-Гуз, потомственный рабочий-строитель, родной сын которого у меня на верфи работал плотничным бригадиром. Совсем недавно был объявлен врагом народа и немедленно исчез начальник херсонского порта Петров, старый партиец, один из руководителей большевистского подполья во времена Деникина. За ним последовал главный инженер порта Пётр Осипович Габер, с которым мы часто встречались не только по делам службы, но и дома как хорошие знакомые.

Полтора месяца после снятия меня с работы, мучительных и томительных полтора месяца, как и прежде, я ежедневно приходил на стройку, теперь уже ставшую для меня "бывшей моей стройкой". Только всё теперь не так, как было ещё недавно. Я уже не обхожу, как раньше, все цеха, не осматриваю строящиеся доки, не беседую о ходе работ с прорабами и десятниками. Поспешно стараясь миновать своих бывших подчинённых, я прохожу в контору в тот самый маленький кабинет, в котором почти два года я пробыл начальником и главным инженером строительства. Как много хороших и смелых инженерных решений было обсуждено в этом кабинете, как много этих решений проведено в жизнь за прошедшие почти два года! Но теперь уже никто ко мне не заходит, не спрашивает совет, не делится сомнениями, не предлагает своих нововведений с целью улучшения качества или ускорения хода работ. Меня избегают даже те сотрудники, с которыми до сих пор были деловые и в то же время хорошие дружеские отношения. Да это и понятно, и у меня даже не возникает мысль осудить кого-либо за боязнь общения со мной.

Целыми днями - один в своём кабинете, за столом, заваленным чертежами, сводками, рапортами, месячными отчётами за весь период моего руководства строительством, я составляю сводный отчёт для передачи дел новому руководству. И попутно подбираю для себя документы, оправдывающие меня, свидетельствующие о том, что мною было сделано всё возможное, чтобы в срок закончить постройку доков. Но с каждым днём подбор таких материалов становится труднее и труднее. Новый начальник, Сергеев, и его ближайшие помощники, чтобы затруднить мне сбор оправдательных документов, запрещают выдавать техническую документацию непосредственно мне. Всё, что требуется мне, предварительно просматривается новым начальником техотдела Галактионовым, и мне передаётся лишь то, из чего я не смогу извлечь пользу лично для себя.
Так провожу я весь день, ни с кем из прежних сотрудников не общаясь и лишь изредка видя сочувствующие взгляды машинистки Ванды Павловны и курьера Нины, одновременно со мной, ещё в 1936-м году, начавших работать на строительстве.
Подготовлено и издано На средства А.Г.Булаха и В.В.Кондратьевой. http://xxl3.ru/pages/bulakh.htm
Tags: мемуары, прошлое
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments