harmful_grumpy (harmfulgrumpy) wrote,
harmful_grumpy
harmfulgrumpy

ЧЕЛОВЕЧЕСТВО БЕЗ РАБОТЫ, ч. 1

Сотни лет эксперты предсказывали, что машины сделают рабочих ненужными. И вот этот момент настаёт. Хорошо это или плохо?



1. Янгстаун, США [город на северо-востоке США, в штате Огайо]

Исчезновение работы — пока ещё футуристическая концепция для большинства жителей США, но для города Янгстаун это понятие уже стало историей, и поворотный момент его жители могут назвать с уверенностью: 19 сентября 1977 года.

Большую часть 20-го века сталелитейные заводы города процветали настолько, что город являл собой модель американской мечты, мог похвастаться рекордной величиной медианного дохода, а процент домов, находящихся в собственности, был одним из самых высоких по стране. Но после перемещения производства за океан после Второй мировой город начал сдавать позиции, и в серый сентябрьский день 1977 года компания Youngstown Sheet and Tube объявила о закрытии сталелитейного завода Campbell Works. За пять лет в городе число рабочих мест уменьшилось на 50 000, а фонд заработной платы в промышленности упал на $1,3 миллиарда. Это произвело настолько ощутимый эффект, что родился даже особый термин для его описания: региональная депрессия.

Янгстаун изменился не только из-за сбоя в экономике, но и из-за культурного и психологического упадка. Резко возросло количество депрессий, семейных проблем и самоубийств. Загрузка регионального центра психологического здоровья за десять лет утроилась. В городе в 1990-е годы было построено четыре тюрьмы – редкий пример роста в этой области. Одним из немногих проектов пригородного строительства стал музей, посвящённый упадку производства стали.

Этой зимой я ездил в Огайо, чтобы понять, что может случиться, если технологии заменят большую часть человеческого труда. Мне не нужен был тур по автоматизированному будущему. Я поехал потому, что Янгстаун стал национальной метафорой исчезновения работы, местом, где средний класс 20-го века стал музейным экспонатом.

«История Янгстауна — это история Америки, поскольку она показывает, что когда работа исчезает, культурное единство местности уничтожается,- говорит Джон Руссо, профессор, специалист по изучению труда в Янгстаунском государственном университете. – Упадок культуры значит больше, чем упадок экономики».

За последние несколько лет США частично выбрались из безработицы, созданной Великой рецессией, но некоторые экономисты и технологи всё равно предупреждают, что экономика находится в критической точке. Разбираясь в данных по рынку труда, они видят нехорошие знаки, временно замаскированные циклическим восстановлением экономики. Поднимая голову от электронных таблиц, они видят автоматизацию на всех уровнях – роботы трудятся в операционных и за кассами фастфудов. Они видят в своем воображении робомобили, шныряющие по улицам, и беспилотники от Amazon, виднеющиеся в небе, заменяющие собой миллионы водителей, работников складов и продавцов. Они видят, что возможности машин, уже достаточно внушительные, увеличиваются экспоненциально, а людские – остаются на том же уровне. Они задаются вопросом: есть ли вообще должности, находящиеся вне опасности?

Футуристы и фантасты давно и с легкомысленной радостью ждут, когда роботы займут рабочие места. Они представляют, как тяжёлая монотонная работа сменяется ничегонеделанием и бесконечной персональной свободой. Будьте уверены: если возможности компьютеров продолжат увеличиваться, а их стоимость будет уменьшаться, огромное количество как необходимых для жизни, так и люксовых вещей будет становиться дешевле, и это будет означать рост достатка. По крайней мере, в пересчёте на государственный масштаб.

Оставим в стороне вопросы перераспределения этого достатка – повсеместное исчезновение работы приведёт к невиданным доселе социальным преобразованиям. Если Джон Руссо прав, то сохранение работы важнее сохранения конкретных рабочих мест. Трудолюбие было для Америки неофициальной религией со дня её основания. Священность и первенство работы лежат в основе политики, экономики и социальных взаимодействий страны. Что же может случиться, если работа исчезнет?

Рабочая сила в США сформирована тысячелетиями технического прогресса. Сельскохозяйственные технологии привели к рождению фермерства, индустриальная революция перевела людей на фабрики, а глобализация и автоматизация вывели их обратно, породив нацию услуг. Но во всех этих перетрясках количество рабочих мест увеличивалось. Теперь над нами нависло совсем другое: эра технологической незанятости, в которой компьютерщики и программисты лишают нас работы, а общее количество рабочих мест уменьшается постоянно и навсегда.

Этот страх не нов. Надежда, что машины освободят нас от тяжёлого труда, всегда переплеталась со страхом, что они отнимут у нас средства к существованию. Во время Великой депрессии экономист Джон Мэйнард Кейнс предсказал, что технический прогресс обеспечит нам 15-часовую рабочую неделю и вдоволь отдыха к 2030 году. Примерно в то же время президент Герберт Гувер получил письмо, в котором содержалось предупреждение о технологии, как о «монстре Франкенштейна», который угрожал производству, и грозил «поглотить цивилизацию». (Забавно, что письмо пришло от мэра Пало Альто). В 1962 году Джон Кеннеди сказал: «Если у людей есть талант к созданию новых машин, которые лишают людей работы, у них будет талант для того, чтобы снова дать этим людям работу». Но два года спустя комиссия учёных и социальных активистов отправила открытое письмо президенту Джонсону, в котором утверждали, что «революция кибернации» создаст «отдельную нацию бедных, неумелых безработных», кто не сможет ни найти работу, ни позволить себе предметы первой необходимости.

image

В те времена рынок труда опроверг опасения буревестников, и согласно последней статистике, опровергает их и в наше время. Безработица едва превышает 5%, и в 2014 году наблюдался лучший за это столетие рост количества рабочих мест. Можно понять мнение, согласно которому недавние предсказания об исчезновении рабочих мест просто сформировали самую новую главу в длинной истории под названием «Мальчики, которые кричали 'роботы!'». В этой истории робот, в отличие от волка, так и не появился.

Аргумент об отсутствии работы часто отвергают под предлогом «луддитских заблуждений». В 19 веке в Британии неразумные люди разбивали ткацкие станки на заре индустриальной революции, в страхе, что они лишат ткачей работы. Но один из самых трезвомыслящих экономистов начинает опасаться, что они были не так уж неправы – просто слегка поторопились. Когда бывший министр финансов США Лоуренс Саммерс учился в MIT в 1970 годах, многие экономисты с пренебрежением относились к «дурачкам, которые думали, что автоматизация приведёт к исчезновению рабочих мест», как он выразился на летних встречах Государственного комитета экономических исследований в июле 2013 года. «И до недавнего времени я не считал этот вопрос сложным: луддиты были неправы, а те, кто верит в технологию и прогресс, правы. Теперь я уже не так в этом уверен».

2. Почему стоит кричать «роботы»


А что означает «конец работы»? Он не означает неизбежность полной безработицы, или даже 30-50% безработицы в США в следующие 10 лет. Технология просто будет постоянно и плавно оказывать давление на ценность работы и количество рабочих мест. Будут уменьшаться зарплаты и доля работающих в расцвете сил на полной ставке людей. Постепенно это может привести к новой ситуации, в которой представление о работе, как об основном виде деятельности взрослого человека исчезнет для большой части населения.

После 300-летних криков «волки!» появилось три аргумента в пользу серьёзного отношения к приближающейся беде: превосходство капитала над трудом, тихая смерть рабочего класса и удивительная гибкость информационных технологий.

Потеря работы. Первое, что можно видеть в период технологического вытеснения – уменьшение количества человеческого труда, способствующее экономическому росту. Признаки этого процесса видны уже давно. Доля зарплат в общей стоимости произведённой продукции постепенно уменьшалась в 1980-х, затем немного поднялась в 90-х, а потом продолжила уменьшаться после 2000 года, ускоряясь с начала Великой рецессии. Теперь она находится на самом низком уровне за всю историю наблюдений с середины 20 века.

Этот феномен объясняют разные теории, включая глобализацию, и последующую потерю возможности торговаться за уровень зарплат. Но Лукас Карабарбоунис [Loukas Karabarbounis] и Брент Нейман [Brent Neiman], экономисты из Чикагского университета, прикинули, что почти половина этого уменьшения произошла вследствие замены работающих людей компьютерами и программами. В 1964 самая большая по капитализации компания США, AT&T, стоила $267 миллиардов на нынешние деньги, и в ней работало 758 611 человек. Сегодня телекоммуникационный гигант Google стоит $370 миллиардов, но в нём работает 55 000 человек – менее десятой части AT&T.

Количество неустроенных взрослых людей и молодёжи. Доля работающих американцев среднего возраста, от 25 до 54 лет, падает с 2000 года. Среди мужчин спад начался ещё раньше – доля неработающих мужчин удвоилась с 1970 годов, при этом увеличение во время восстановления было таким же, как увеличение во время Великой рецессии. В целом, каждый шестой мужчина среднего возраста либо ищет работу, либо не работает вовсе. Эту статистику экономист Тайлер Коуэн называет «ключевой» для понимания того, как портится американская рабочая сила. Здравый смысл подсказывает, что в нормальных условиях почти все мужчины из этой возрастной группы, находящиеся на пике возможностей и с гораздо меньшей вероятностью, чем женщины, заботящиеся о детях, должны работать. Но всё меньше и меньше работает.

Экономисты не уверены, почему они прекращают это делать – одно из объяснений говорит о технологических изменениях, приведших к исчезновению работ, к которым эти мужчины были приспособлены. С 2000 года количество рабочих мест на производстве упало на 5 миллионов, или на 30%.

Молодёжь, выходящая на рынок труда, тоже сталкивается с трудностями – причём уже много лет. За шесть лет восстановления доля недавних выпускников, работающих на неквалифицированной работе, не требующей образования, всё ещё выше, чем в 2007 – или даже в 2000. А состав этих неквалифицированных рабочих мест мигрирует от высокооплачиваемых, вроде электрика, к низкооплачиваемым, вроде официанта. Большинство людей стремятся получить образование, но зарплаты выпускников упали на 7,7% с 2000 года. В целом рынок труда располагает к тому, что нужно готовиться ко всё меньшим зарплатам. Искажающий эффект Великой рецессии заставляет нас аккуратнее относиться к чрезмерному увлечению интерпретацией этих показателей, но большинство из них началось ещё до неё, и они не сулят ничего хорошего будущему работы.

Долгосрочные эффекты от внедрения софта. Один аргумент против того, что технология заменит огромное количество работников, состоит в том, что все новые гаджеты вроде киосков самообслуживания в аптеках, не заменили своих коллег-людей. Но работодателям требуются годы, чтобы привыкнуть к замене людей машинами. Революция робототехники на производстве началась в 1960-70 годах, но количество работников там росло до 1980 годов, а затем упало во время последующих рецессий. Точно так же и «персональные компьютеры существовали уже в 1980-х,- как говорит Генри Сиу, экономист из Университета Британской Колумбии,- но их влияние на офисы и административную работу не было заметно до 1990-х годов, а затем внезапно, во время последней рецессии, оно стало огромным. Так что сегодня у вас есть и киоски самообслуживания, и обещание автомобилей без водителя, летающих дронов и роботов-кладовщиков. Эти задачи машины могут выполнять вместо людей. Но эффект мы можем увидеть только при следующей рецессии, или той, что будет после неё».

Некоторые наблюдатели говорят, что человечность – это ров, который машинам не преодолеть. Они верят, что возможности человека сострадать, понимать и создавать, сымитировать нельзя. Но, как утверждают Эрик Брыньолфссон [Erik Brynjolfsson] и Эндрю Макаффи [Andrew McAfee] в их книге «Второй век машин», компьютеры настолько гибкие, что предсказать область их применения через 10 лет просто невозможно. Кто бы догадался в 2005 году, за два года до выхода iPhone, что смартфоны будут угрожать рабочим местам служащих отелей через десять лет, поскольку владельцы помещений смогут сдавать их дома и квартиры незнакомцам через Airbnb? Или что компания, стоящая за популярным поисковиком, будет работать над робомобилем, который угрожает водителям – самой популярной работе американцев?

В 2013 году исследователи из Оксфордского университета предсказали, что в следующие 20 лет машины смогут выполнять до половины всех работ в США. Это было смелое предсказание, но в некоторых случаях оно оказалось не таким уж и безумным. К примеру, работу психологов назвали мало компьютеризируемой. Но некоторые исследования говорят, что люди более честны в тех случаях, когда они проходят терапию с компьютерами, поскольку машина их не осуждает. Google и WebMD уже могут отвечать на некоторые вопросы, которые хочется задать психологу. Это не значит, что психологи исчезнут вслед за ткачами. Это показывает, как компьютеры легко проникают в те области, которые раньше рассматривались, как принадлежащие только человеку.

Спустя 300 лет удивительных инноваций люди не пришли к повальному отсутствию работы и не были заменены машинами. Но описывая, как ситуация может поменяться, некоторые экономисты указывают на оборвавшуюся карьеру второго по важности вида в экономической истории США: лошадей.

Столетиями люди придумывали технологии, увеличивающие продуктивность лошадей – плуги для сельского хозяйства, мечи для сражений. Можно было бы представить, как развитие технологий сделало бы это животное ещё более нужным для фермеров и воинов – возможно, двух самых важных профессий в истории. Вместо этого появились изобретения, сделавшие лошадей ненужными – трактор, автомобиль, танк. После выхода тракторов на фермы в начале 20 века, популяция лошадей и мулов начала медленно уменьшаться, упав на 50% к 1930 годам, и на 90% к 1950-м.

Люди умеют гораздо больше, чем бежать рысью, нести груз и тянуть лямку. Но навыки, необходимые в большинстве офисов, вряд ли задействуют всю силу нашего интеллекта. Большинство работ – скучные, повторяющиеся, и им легко обучиться. Среди самых популярных должностей в США – продавец, кассир, официант и офисный клерк. Вместе они составляют 15,4 миллиона человек – почти 10% всей рабочей силы, или больше, чем в сумме людей работает в Техасе и Массачусетсе. И все эти должности легко автоматизируются, согласно исследованию учёных Оксфорда.

Технологии также создают новые рабочие места, но созидательную сторону творческого разрушения легко преувеличить. Девять из десяти работников сегодня заняты работой, существовавшей и 100 лет назад, и всего 5% рабочих мест создано в период с 1993 по 2013 года в высокотехнологичных секторах вроде компьютерных технологий, программирования и телекоммуникаций. Новейшие отрасли заодно и самые эффективные с точки зрения труда – они просто не нуждаются в большом количестве людей. Именно поэтому историк-экономист Роберт Скидельский [Robert Skidelsky], сравнивая экспоненциальный рост компьютерной мощности с ростом сложности работы, сказал: «Рано или поздно, рабочие места закончатся».

Так ли это, и неизбежно ли это? Нет. Пока признаки этого туманные и косвенные. Самые глубокие и сложные реструктуризации рынка труда случаются во время рецессий: мы будем знать больше после пары следующих поворотов. Но возможность остаётся достаточно серьёзной, а последствия этого – достаточно разрушительными для того, чтобы мы начали думать о том, как общество может выглядеть без всеобщей работы, чтобы подталкивать его к лучшим исходам и уберегать от худших.

Перефразируя фантаста Уильяма Гибсона, в настоящем неравномерно распределены некие фрагменты будущего, в котором от работы избавились. Я вижу три пересекающихся возможности уменьшения вероятности найти работу. Некоторые люди, вытесненные из числа формальной рабочей силы, посвятят свою жизнь свободе или досугу; некоторые будут строить продуктивные сообщества вне рабочего места; некоторые будут яростно и бессмысленно сражаться за возврат своей эффективности, создавая рабочие места в неформальной экономике. Это варианты будущего — потребление, общинное творчество и случайные заработки. В любом их сочетании ясно, что стране придётся принять принципиально новую роль правительства.

3. Потребление: парадокс досуга


Работа состоит из трёх вещей, по словам Питера Фрейза, автора вскоре выходящей книги «Четыре будущих», посвящённой тому, как автоматизация поменяет Америку: способ производства товаров [и услуг – прим.перев.], способ зарабатывания денег, и деятельность, вносящая смысл в существование людей. «Обычно мы объединяем эти вещи,- говорит он мне,- поскольку сегодня нужно платить людям, чтобы, так сказать, у вас горел свет. Но в изобильном будущем вам не нужно будет этого делать, и нам надо придумать способы, как проще и лучше жить без работы».

Фрейз принадлежит к небольшой группе писателей, учёных и экономистов – их называют «исследователями пост-трудового будущего», которые приветствуют окончание труда. У американского общества есть «иррациональная вера в работу во имя работы»,- говорит Бенджамин Ханникат, ещё один исследователь пост-трудового будущего и историк из Айовского университета, хотя большинство работ не являются приятными. В отчёте компании «Гэллап» от 2014 года по удовлетворённости работой сказано, что 70% американцев не увлечены своей работой. Ханникат сказал, что если бы работа кассира была видеоигрой,– хватай предмет, ищи штрих-код, сканируй, передавай, повторяй,- критики видеоигр назвали бы её бездумной. А если это работа, то политики восхваляют её внутреннее достоинство. «Цель, смысл, идентификация, реализация возможностей, творчество, автономность – все эти вещи, которые, согласно позитивной психологии, обязательны для хорошего самочувствия, отсутствуют в обычной работе».

Исследователи пост-трудового будущего правы насчёт важных вещей. Оплачиваемый труд не всегда идёт на пользу обществу. Воспитание детей и уход за больными – работа нужная, и за них мало платят или вообще не платят. В пост-трудовом обществе, по словам Ханниката, люди могли бы проводить больше времени, заботясь о семье и соседях, а чувство собственного достоинства могло бы рождаться в отношениях, а не от карьерных достижений.

Агитирующие за пост-труд признают, что даже в лучшем случае гордость и ревность никуда не денутся, поскольку репутации всё равно на всех не хватит, даже в экономике изобилия. Но с правильно подобранным гособеспечением, по их мнению, окончание работы за зарплату ознаменует золотой век хорошей жизни. Ханникат думает, что колледжи смогут стать центрами культуры, а не институтами по подготовке к работе. Слово «школа» происходит от греческого «skholē», что значит «досуг». «Мы учили людей проводить свободное время,- говорит он. – Теперь мы учим их работать».

Мировоззрение Ханниката держится на предположениях о налогах и перераспределении, которые могут разделить не все американцы. Но даже если временно оставить их, его видение содержит проблемы: оно не отражает мир так, как его видит большинство безработных людей. Безработные не проводят время за социальным общением с друзьями или заводя новые хобби. Они смотрят телевизор или спят. Опросы показывают, что люди среднего возраста без работы посвящают часть времени, которое раньше отдавали работе, уборке и уходу за детьми. Но мужчины в основном проводят время за отдыхом, львиная доля которого уходит на телевизор, интернет и сон. Пенсионеры смотрят телевизор по 50 часов в неделю. Это значит, что большую часть жизни они проводят во сне или сидя на диване, смотря в экран. У неработающих, в теории, есть больше времени на социальную активность, и, тем не менее, исследования показывают, что они чувствуют себя более изолированными от общества. Удивительно трудно заменить чувство товарищества, возникающее рядом с кулером в офисе.

Большинство людей хотят работать, и чувствуют себя несчастными, когда не могут. Проблема безработицы простирается гораздо далльше простой потери дохода. Люди, потерявшие работу, чаще страдают от психических и физических болезней. «Происходит потеря статуса, недомогание, деморализация, которая проявляется соматически, и/или физиологически»,- говорит Ральф Каталано, профессор общественного здоровья в институте Беркли. Исследования показывают, что от длительного периода безработицы восстановиться тяжелее, чем от потери любимого или от серьёзного увечья. То, что помогает людям восстанавливаться от эмоциональных травм,- рутина, отвлечение, смысл ежедневной деятельности,- недоступны для безработных.

image

Переход от рабочей силы к отдыхающей силе плохо скажется на американцах — этих рабочих пчёлках богатого мира: между 1950 и 2012 годами количество отработанных часов в год в Европе очень сильно снизилось, до 40% в Германии и Нидерландах. При этом в США оно снизилось всего на 10%. Более богатые американцы с высшим образованием работают больше, чем 30 лет назад, особенно если учитывать время, потраченное на ответы на электронную почту из дома.

В 1989 году психологи Михай Чиксентмихайи [Mihaly Csikszentmihalyi] и Джудит Лефевр [Judith LeFevre] провели знаменитое исследование среди рабочих Чикаго, обнаружившее, что люди, находящиеся на рабочем месте, часто хотели бы оказаться где-нибудь ещё. Тем не менее, в опросниках те же самые рабочие указали, что чувствуют себя лучше и меньше волнуются, находясь в офисе, или на производстве, чем где-либо ещё. Психологи назвали это “парадоксом работы”: многие люди более счастливы, жалуясь на свою работу, чем предаваясь чересчур обильному досугу. Другие назвали “чувством вины лежебоки” эффект, при котором люди используют медиа для расслабления, но чувствуют себя бесполезными, оценивая непродуктивно проведённое время. Удовольствие — дело сиюминутное, а гордость возникает только при оценке прошлых достижений.

Исследователи пост-труда говорят, что американцы работают так много из-за своей культуры, которая заставляет их чувствовать вину за непродуктивно проведённое время, и это чувство будет угасать в то время, как работа перестанет быть нормальным времяпрепровождением. Может и так — но проверить эту гипотезу нельзя. Отвечая на мой вопрос о том, какое современное общество больше всего похоже на идеал пост-рабочего, Ханникат признал: “Не уверен, что вообще есть такое место”.

Могут появиться менее пассивные и более продуктивные формы досуга. Возможно, это уже происходит. Интернет, социальные сети и игры предлагают развлечения, которыми увлечься так же просто, как просмотром ТВ, но они обладают более сформированными целями и меньше изолируют людей. Видеоигры, как бы их не высмеивали, позволяют вам добиваться определённых достижений. Джереми Бэйленсон [Jeremy Bailenson], профессор по коммуникациям в Стенфорде, говорит, что с улучшением технологии виртуальной реальности “кибер-существование” людей станет таким же насыщенным, как и “реальная” жизнь. Игры, в которых “игроки забираются в шкуру другого человека, чтобы ощутить его переживания от первого лица, не только дают возможность проживать различные фантазии, но и “помогают вам жить жизнью другого человека, и учат вас эмпатии и социальным навыкам”.

Сложно представить, что досуг полностью заменит вакуум достижений, образующийся при исчезновении труда. Многим нужны достижения, получаемые через работу, чтобы иметь какую-то цель. Чтобы представить будущее, предлагающее нам нечто большее, чем простое ежеминутное удовлетворение, нам надо представить, как миллионы людей смогут найти себе занятие, не оплачиваемое формально. Поэтому, вдохновившись предсказаниями самых знаменитых экономистов труда США, я сделал крюк по пути в Янгстаун и остановился в Коламбусе, Огайо.

4. Общественное творчество: реванш ремесленников


Изначально средний класс США составляли ремесленники. До того, как индустриализация прокатилась по экономике, многие из тех, кто не работал на фермах, занимались ювелирным делом, кузнечным или работой по дереву. Промышленное производство 20 века устранило эту прослойку. Но Лоуренс Кац, экономист труда из Гарварда, видит следующую волну автоматизации как силу, которая вернёт нам ремесленничество и искусства. Конкретно его интересуют последствия появления 3D-принтеров, когда автоматика создаёт сложные объекты из цифровых прототипов.

“Фабрики столетней давности могли производить Модель Т, вилки, ножи, чашки, стаканы по стандартным и дешёвым схемам, и это вывело ремесленников из бизнеса,- рассказал мне Кац. — Но что, если новые технологии, такие, как 3D-принтеры, могут выдавать уникальные вещи почти так же дёшево? Возможно, что информационные технологии и роботы устранят привычные рабочие места, и создадут новую экономику ремесленников, экономику, построенную вокруг самовыражения, в которой люди будут использовать время для создания предметов искусства”.

Иначе говоря, это будущее сулит не потребление, а творческое самовыражение, благодаря тому, что технология вернёт инструменты для создания предметов обратно в руки отдельных лиц, и демократизирует массовое производство.

Нечто подобное уже можно наблюдать в небольшом, но растущем количестве фабрик творчества под названием “makerspace”, возникающих и в США, и по всему миру. Фабрика идей в Коламбусе [Columbus Idea Foundry] — самое большое в стране подобное место, бывшая фабрика по изготовлению обуви, заставленная станками индустриальной эпохи. Сотни членов фабрики платят ежемесячный взнос за использование станков для производства подарков и ювелирных изделий. Паяют, полируют, красят, играют с плазменными резаками и работают с болгарками и токарными станками.

Когда я прибыл туда холодным февральским днём, на грифельной доске, стоявшей у двери, я увидел три стрелочки, показывавшие на туалеты, литьё олова и зомби. Недалеко от входа три человека с перепачканными пальцами, в рубашках с масляными пятнами чинили 60-летний токарный станок. За ними местный художник обучал старушку переносу фотографий на большой холст, а пара ребят скармливала пиццу каменной печке, подогреваемой пропановой горелкой. Где-то недалеко человек в защитных очках варил вывеску для местного куриного ресторана, другие забивали коды в лазерный резак с ЧПУ. Сквозь шум сверления и пиления прорывалась рок-музыка с сервиса Pandora, доносившаяся из эдисоновского фонографа, подключённого по WiFi. Эта фабрика — не просто набор инструментов, это — социальный центр.

image

У Алекса Бандара, основавшего её после получения докторской степени по материаловедению и инженерии, есть теория о ритмах изобретений в американской истории. В прошлом столетии экономика двигалась от железа к софту, от атомов к битам, и люди проводили всё больше времени перед экранами. Но постепенно компьютеры забирали всё больше задач, ранее принадлежавших людям, и маятник качнулся назад — от битов к атомам, по крайней мере, касаемо ежедневной людской активности. Бандар считает, что общество, занятое цифровыми технологиями, научится ценить чистые удовольствия изготовления вещей, которые можно потрогать. “Я всегда стремился попасть в новую эру, в которой роботы выполняют наши указания,- говорит Бандар. — Если создать батареи лучшего качества, улучшить робототехнику и манипуляторы, то можно будет утверждать с уверенностью, что роботы будут делать всю работу. Так чем же мы будем заниматься? Играть? Рисовать? Неужели снова начнём разговаривать друг с другом?”

Не нужно обладать симпатией к плазменным резакам, чтобы увидеть красоту экономики, в которой десятки миллионов людей изготавливают вещи, которые им нравится делать — будь это физические или цифровые вещи, делают они их в специальных местах или в онлайне — и в которой они получают отзывы и признание за свою работу. Интернет и обилие недорогих инструментов для создания предметов искусства уже вдохновили миллионы людей на то, чтобы творить культуру прямо в своих гостиных. Каждый день люди закачивают больше 400 000 часов видео на YouTube и 350 миллионов фотографий на Facebook. Исчезновение формальной экономики может освободить множество будущих артистов, писателей и умельцев, которые посвятят своё время творческим интересам, и будут производить культуру. Такие занятия приводят к возникновению тех самых качеств, которые организационные психологи считают необходимыми для получения удовлетворения от работы: независимость, возможность достичь мастерства, целеустремлённость.

Погуляв по фабрике, я пообщался, сидя за длинным столом, с несколькими её членами, пробуя пиццу, вышедшую из каменной печи. Я спросил, что они думают о своей организации в качестве модели будущего, в котором автоматизация ещё дальше продвинулась в формальной экономике. Художник смешанных жанров Кейт Морган сказала, что большинство её знакомых бросили бы работу и посвятили бы себя фабрике, если бы они могли это сделать. Другие рассказывали о необходимости видеть результаты своего труда, которые в работе ремесленника ощущаются гораздо больше, чем в других областях деятельности, где они пробовали себя.

Позднее к нам присоединился Терри Гринер, инженер, строивший у себя в гараже миниатюрные паровые двигатели ещё до того, как его пригласил к себе Бандар. Его пальцы были покрыты сажей, а он рассказывал мне о том, как гордится своим умением чинить разные вещи. “Я работал с 16 лет. Я занимался едой, работал в ресторанах, больницах, программировал компьютеры. Занимался разной работой,- говорит Гринер, в данный момент — отец в разводе. — Но если бы у нас было общество, которое говорило: “Мы позаботимся обо всём необходимом, а ты иди, работай в мастерской”, для меня это была бы утопия. Для меня это был бы лучший из возможных миров”.

Продолжение следует
Источник: https://geektimes.ru/post/276566/
Tags: безработица, вечные вопросы, роботизация
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments