harmful_grumpy (harmfulgrumpy) wrote,
harmful_grumpy
harmfulgrumpy

Categories:

Дело ленинградских учёных - профессор ЛЭТИ Тимофеев В.А., ч. IV

«на седьмом месяце блокады, я был истощен и измучен и физически, и морально (я весил тогда 42 кг вместо 90, что при моем росте является уже смертельной потерей веса по индексу Бушара) и, кроме того, в этот день отвез в морг труп своей матери, скончавшейся в моем кабинете от голода, и потому, откровенно говоря, ожидал смерти, но не таким, конечно, путем»

Зав. кафедрой  – доктор технических наук, профессор Владимир АндреевичТИМОФЕЕВ (1897-1969)   

Родился в  1897 году в  Тамбове  в  семье архитектора-художника. В 1906 году семья переехала в Петербург, где окончил в 1914 году реальное училище Копылова. В этом же году он поступил на первый курс в Электротехнический  институт императора Александра III, как тогда назывался ЛЭТИ. С раннего возраста В. А. Тимофееву пришлось начать трудовую деятельность, так как в 1909 году скоропостижно скончался его отец, и материальное положение  семьи  стало очень  тяжёлым.  Уже  на  первом курсе Тимофеев начинает работать в мастерских ЭТИ, а затем у профессора В.П. Вологдина, в то время технического  руководителя завода «Дюфлон и Константинович» (ныне завод «Электрик»)...В  период  с 1923 года  по 1928 год    В.  А.  Тимофеев  педагогическую деятельность  совмещает  с активной научной и инженерной  работой в области электрификации   транспорта, в том числе, и для бурно развивающейся  горной промышленности. В 1926 году он становится доцентом,   ставит и читает новые курсы «Тяговые расчеты», «Контактная подвеска и электрооборудование тяговых подстанций». В 1928 году его командируют в Германию, Швейцарию и Францию для ознакомления с состоянием электровозостроения на крупнейших   западных фирмах  «АЕГ», «Бром Боверн»  и т.д. В  результате  он становится  одним из научно-технических   экспертов  при  выборе  откаточных   локомотивов для открытых разработок крупнейших   строек  первой  пятилетки  – «Урал-Асбест», Магнитогорский и Новокузнецкий комбинаты. С 1928 года он заведует кафедрой и в 1932 году становится  профессором. С 1932 по 1936 год он работает  по совместительству профессором ЛПИ  и заведующим кафедрой «Электрическая тяга» в Ленинградском институте промышленного транспорта.  С 1936 года   по 1942 год В.  А.  Тимофеев  по совместительству   работает  в  ЛПИ  в  качестве профессора и заведующего кафедрой «Тяга и подвижный состав». В 1935 году он в ЛЭТИ  организует новую кафедру «Автоматизация и электрификация промышленных  предприятий»...В 1937 году В. А. Тимофеев становится деканом электрофизического факультета, а с 1938 года  по 1942 – заместителем директора  ЛЭТИ по научной  и учебной работе. В 1939 году он защищает докторскую  диссертацию и публикует большое число работ по электрификации  транспорта и рудников. Несколько  его статей были опубликованы  в Германии  и США.  Немецкое общество инженеров- электриков избирает В. А. Тимофеева почётным  членом. Это радостное для него событие позже в 1942 году становится «крупным козырем» в руках следственных органов НКВД по пресловутому «делу тринадцати ленинградских  профессоров», за  успешное   разоблачение  которых будущий министр госбезопасности  В. С. Абакумов,  уже  тогда правая рука  Л. П. Берии,   получил свой первый «Орден Ленина». По этому делу все профессора были признаны немецкими  шпионами  и приговорены к расстрелу, однако  потом решением Верховного  Совета СССР, в порядке  помилования,  им заменили  смертную казнь  десятилетним  сроком заключения в лагерях ГУЛАГа. В июне 1942 года В. А. Тимофеев на барже через Ладогу  был вывезен  в Соликамские  лагеря, где  было особенно  тяжело политическим  заключенным.  Они были на  «общих работах»  вместе  с уголовниками и,  занимаясь изнурительным  физическим трудом, очень голодали. Там на руках у Владимира Андреевича умер от истощения талантливый учёный его большой друг – профессор Г. Т. Третьяк. В 1945– 1949 гг. В. А. Тимофеев оказался под Москвой в «шарашке» – специальной тюрьме в деревне Марфино, в которой в это же время отбывал в заключении тогда ещё ни кому не известный школьный учитель  А. И. Солженицын.  Это заведение  теперь стало  знаменитым  на  весь мир, так как  оно описано  А.И. Солженицыным в романе  «В круге  первом». В  эти же  годы, в необычных  условиях, отбывая тринадцатилетнее заключение в лагерях ГУЛАГ, профессор В.А. Тимофеев написал книгу «Теория и практика  анализа результатов наблюдений над техническими   объектами,  работающими  в  условиях эксплуатации».  Книга обобщала результаты научной  работы В.А. Тимофеева, полученные  им в довоенные годы. Она была опубликована  тиражом 950 экземпляров как учебное пособие издательским отделом ЛЭТИ много позже – в 1960 году. По существу, этой книгой    был установлен  приоритет  в новом научном  направлении, впоследствии  ставшего  одним из основных в автоматике  – идентификация  и техническая диагностика объектов управления по измерениям в режиме нормальной эксплуатации. Вскоре после издания в ЛЭТИ книга была переведена на английский  язык и признана  за рубежом  как  лучшая  из всех учебников  и учебных пособий, опубликованных  в СССР в эти годы. Профессор В.А. Тимофеев вернулся из ссылки в Ленинград и появился на кафедре после смерти Сталина в 1953 году. Его выступления почти всегда были очень  интересными  и    украшали  процедуру  заседаний    совета.    Иногда  он вызывал всеобщее восхищение  и своими поступками. Так, находясь на  практике в другом городе с одной из групп, он из своих средств обеспечивал жильё  и пропитание нуждающимся  студентам,   проводил со студентами свободное от работы  время, играл  на  гитаре  и пел  старые  дореволюционные   студенческие песни. Очень необычными  и интересными были и его рассказы о том, как  он отбывал заключение  в   сталинских  лагерях,  жил в ссылке  после этого, о его студенческих   годах   и  поездках   дореволюционной   «золотой» молодёжи Петербурга на Каменный  остров к цыганам или девушкам легкого  поведения. В.А. Тимофеев подготовил большой число кандидатов и докторов наук, многие из которых стали  крупными учёными  и специалистами  в области  автоматики  и процессов управления. Среди его учеников – профессора, заведующие кафедрами И. Рябинин, В. Кейн, С. Левин и ряд других

Документ № 8

Записка В.А. Тимофеева в КПК при ЦК КПСС

20.09.1957

Члену Президиума ЦК КПСС тов. Н.М. Швернику

Доктор технических наук
Профессор ЛЭТИ им В.И. Ленина
Владимир Андреевич Тимофеев

16 сентября 1957 года я был вызван в Партийную комиссию к тов. Ганину, который мне предложил изложить сжато некоторые свидетельствующие о нарушении законности факты, имевшие место с момента моего ареста 9 марта 1942 года, в период следствия и на самом судоговорении 23–25 апреля 1942 года, т.е. на заседаниях Военного трибунала войск НКВД Ленинградского военного округа, приговорившего меня, да и всю судившуюся со мною остальную группу профессоров и преподавателей ЛЭТИ, ЛГУ и Горного института к расстрелу, замененному через 53 дня десятью годами заключения в ИТЛ без поражения в правах.

Прежде чем приступить к выполнению этого поручения считаю своим долгом сообщить, что по существу дела в том материале (определении № 752-11 Военного трибунала ЛВО от 20 декабря 1954 г.), который мне был оглашен при моей реабилитации в г. Норильске только в феврале 1955 года, содержатся весьма ярко и полно, несмотря на краткость изложения, все те явные правонарушения законности, которые имели место и в моем деле, и в деле всех ныне реабилитированных научных работников.

Кроме того, при возвращении моем из ссылки в конце марта 1955 г. я должен был участвовать в качестве свидетеля обвинения бывшего нач. следственного отдела Ленинградского отделения НКВД Николая Федоровича Кружкова, причем я дал подробные показания следователю по особо важным делам подполковнику т. Лаврентьеву и затем в Ленинграде в октябре того же года выступал на суде в продолжение полутора-двух часов в качестве свидетеля на том заседании Таллиннского военно-морского трибунала1, который рассматривал дело Кружкова. На этих же заседаниях я встретился с оставшимися в живых научными работниками, судившимися вместе со мной, которые тоже были вызваны свидетелями и также давали подробные показания о всех тех приемах и методах, применявшихся Н.Ф. Кружковым и ему подчиненными следователями, чтобы добиться нашего осуждения.

Следовательно, в делах соответствующих юридических органов имеется готовый и вполне достоверный материал, достаточно ярко описывающий ту обстановку унижений, насилия и принуждения, погубивших и меня, и моих товарищей по несчастью.

Все же, как ни тяжело мне через 15 лет восстанавливать в своей памяти и воображении то, что я всеми силами воли старался и стараюсь забыть (т.к. не знаю, как для других, но для меня ясно, что продолжать работать и даже просто жить, возможно только при отсутствии воспоминаний о тринадцати годах заключения и ссылки, да и первых месяцах после реабилитации) — если это необходимо для Родины и Партии, я принужден пересилить себя и еще раз попытаться восстановить в памяти это тяжелое прошлое.

К моменту моего ареста 9 марта 1942 года, т.е. на седьмом месяце блокады, я был истощен и измучен и физически, и морально (я весил тогда 42 кг вместо 90, что при моем росте является уже смертельной потерей веса по индексу Бушара) и, кроме того, в этот день отвез в морг труп своей матери, скончавшейся в моем кабинете от голода, и потому, откровенно говоря, ожидал смерти, но не таким, конечно, путем.

Первое, с моей точки зрения, нарушение законности, которое, как оказалось, возымело тогда большое влияние на меня в процессе предварительного следствия, заключалось в том, что сотрудники НКВД после обыска всей моей квартиры, продолжавшегося с 17 до 24 часов, опечатали не только мой кабинет, но и пустую спальню, где лежали последние дрова, так что жена моя и двое маленьких детей (сын 8 лет и дочь 4 лет) остались без доступа к топливу.

Через 15–20 минут по доставлении меня во внутреннюю тюрьму НКВД (ул. Воинова) я был вызван еще из бокса на первый допрос к следователю Михаилу Филатовичу Рябову (около половины второго утра), и с этого момента начались непрерывные допросы, т.е. вызовы иногда доходили до 14 раз в ночь. При этом днем спать нельзя было даже сидя, т.к. дежурный через волчек2 примерно через пять-десять минут, а иногда и чаще, следил внимательно за внутренностью камеры и состоянием заключенного. При этом допросы в первый период следствия велись стоя, причем площадная ругань, крик и угрозы (не только по моему адресу, но и по отношению моей семьи и детей) перемежались с засыпанием следователя за столом, а я должен был продолжать стоять. Наибольшая стойка продолжалась свыше 7 часов.

Применялся днем, например, и такой прием: после такого допроса сам М.Ф. Рябов заводил меня в «чужую» пустую и притом холодную камеру, где и койка, и сидение перед столиком были примкнуты к стене так, что сидеть было не на чем и, кроме того, делалось это всегда в момент раздачи пищи или хлеба по камерам, так что по возвращении в камеру было чрезвычайно трудно, а иногда и невозможно получить следуемое. Вернее, это зависело уже от добросердечия корпусного надзирателя, среди которых попадались иногда и порядочные люди. Справедливость требует указать, что прямого «физического воздействия» (как это именовалось на своеобразном техническом языке следственного персонала того времени) — т.е., говоря попросту, избиения, ко мне применено не было, хотя подготовка к этому имела место в иные моменты: замахивание кулаком, хождение вокруг меня с угрожающими жестами и т.п. Но не могу скрыть, с другой стороны, что при проходе по этому громадному зданию, я слышал из-за дверей следственных кабинетов, а иногда и камер, кроме выкриков следователей (их всегда можно было узнать), и заглушенные стоны.

Главным же средством было описание того, «что мы из вас сделаем в свое время — сейчас вы молчите, тогда силенок не хватит». (Здесь я опускаю прилагательные и определения, не принятые к печати и письму.) Я объясняю эту «снисходительность» двумя соображениями: очевидно, чувствовалось им, что я твердо решил (как я ни был слаб физически тогда) при первом же прикосновении вцепиться ему в горло с тем, чтобы погибнуть в драке, что не представляло большого интереса для него, хоть он и был сильнее и выше меня ростом.

Во-вторых, ему было важно не лишиться источника следственного материала.

Кроме того, я знал, что при «применении методов физического воздействия», по крайней мере в первый раз, участвуют всегда двое, так что видя его одного, был относительно спокоен, хотя, оставаясь один в камере, мучительно придумывал способы самоубийства.

Я его и придумал к 20–22 марта, но в этот день и случилось вмешательство Н.Ф. Кружкова, который повернул дело в совершенно иную плоскость и, надо сказать, гораздо проще и удачнее. Когда М.Ф. Рябов на отрицание моей виновности разразился много более громким, чем обычно, криком и руганью и нарочито громко начал стучать по столу (явно с целью сигнализации), на это через несколько секунд открылась дверь и появился следователь Н.Ф. Кружков (как я узнал впоследствии). При этом мне удалось встать так, чтобы я мог схватить графин, т.к. почувствовал, что приближается «новая фаза следствия», более грозного характера. Но я обманулся, и был обманут очень простым способом. Вошедший весьма участливым тоном, резко контрастировавшим со всем предыдущим, начал меня успокаивать (хотя по существу следовало бы успокаивать своего сотрудника) и уговаривать, переведя разговор на мою семью и детей. Когда я начал о них ему рассказывать и дошел до того, что я не знаю, может быть, они и замерзнут сейчас, т.к. дрова в спальне опечатаны, то он с очень участливым видом сказал: «Так в чем же дело, В[ладимир] А[ндреевич], одно только слово, и мы распечатаем немедленно эту комнату, и все будет хорошо». Короткая борьба внутри меня кончилась просто: «И так и этак — смерть, но в одном случае моя смерть, может быть, спасет им жизнь». Вот почему я и признал себя виновным.

В дальнейшем, после очных ставок, Н.Ф. Кружков расспрашивал меня о моей библиотеке и моих научных работах, законченных, но не опубликованных, и предложил мне бумагу и чернила для научной работы, за что я был ему тогда весьма благодарен […]3

Через тринадцать лет я узнал от жены, что он явился на квартиру за этими работами, объяснив, что я в тюрьме чувствую себя хорошо и даже решил заняться научной деятельностью. Между тем ни я этих работ не получил, ни в архиве тюрьмы их не оказалось, и до сего времени, несмотря на мои неоднократные хлопоты и обращения в УКГБ ЛО, я не могу получить этих научных трудов общим объемом около 120 авторских листов […]

Среди прочих фактов, свидетельствующих об умышленном нарушении законности в моем деле, должен указать и на обстановку самого «процесса» — т.е. судоговорения и заседаний 23–25 апреля 1942 г. Военного трибунала войск НКВД ЛВО.

Заканчивая дело, мой следователь М.Ф. Рябов весьма настойчиво предупредил меня, что он будет присутствовать на суде при моем выступлении и показаниях для того, чтобы я не вздумал отказаться от своих показаний, что им и было выполнено. Как он, так и Кружков присутствовал в зале заседаний с этой целью своеобразного, совершенно противозаконного контроля. Я очень хорошо помню, что, закончив свои показания, я сел на диван рядом с М.Ф. Рябовым и, встретив его взгляд, улыбнулся и прошептал: «Ну как, Вы довольны теперь?»

На что он так же с улыбкой кивнул мне молча.

Таким образом, выхода для меня не было и на суде.

По мере того как я пишу эти строки передо мной всплывают и другие воспоминания о фактах беззаконий — достаточно вспомнить обстановку отправления нас в июне 1942 г. на этап, где при обыске около тысячи заключенных конвойным персоналом шел совершенно беззастенчивый грабеж с попустительства и с ведома начальника конвоя, но я полагаю, что и этого достаточно.

Доктор технических наук

Профессор В. Тимофеев

РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 6726. Т. 3. Л. 99–105. Подлинник. Автограф.
Источники: http://www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1016828
http://knigilib.com/book/32-ot-avtomatiki-i-telemexaniki-k-upravleniyu-i-informatike-yakovlev-vb/5-11-professor-v-a-timofeev-pervyj-zaveduyushhij-kafedroj-avtomatiki-i-telemexaniki.html



Дело ленинградских учёных - профессор Виноградов Н.П., ч. I
Дело ленинградских учёных - Из заключения Особой инспекции, ч. II
Дело ленинградских учёных - Из протокола № 1039 заседания КПК при ЦК КПСС, ч. III

Tags: идиллия в союзе, источники, коммунисты, советская власть
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments