harmful_grumpy (harmfulgrumpy) wrote,
harmful_grumpy
harmfulgrumpy

Category:

К истолкованию русской революции 1917 г. - Дж. Энтин, ч. 2

Энтин Джордж — профессор Пенсильванского университета, США.


Как коммунизм пришел в Россию? Иначе говоря, как большевистская партия В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого достигла власти в 1917 году? Десятки лет обычным был простой ответ — Ленин.
см. начало К истолкованию русской революции 1917 г. * - Дж. Энтин, ч. 1

Продолжение

Социальные историки обогатили освещение русской революции и расширили наше понимание ее событий, тенденций и процессов, но остается непоколебленным, до сих пор по крайней мере, традиционный вывод: Октябрь — государственный переворот, а не народное восстание. Каковы б ни были обстоятельства и порывы, но когда нашелся решительный человек, который уловил момент, сориентировавшись в обстановке, и, вопреки советам своих главных сподвижников, взялся действовать при данных обстоятельствах — этого оказалось достаточно. Октябрь остается немыслимым без исторического присутствия Ленина и партии, которая им и была создана.

При всем блеске анализа Суни, по его содержанию и по сути, а также по тем направлениям дальнейшего исследования, которые он предлагает, ему не избежать противостояния с анализом Мартина Малиа, наиболее глубокого и тонкого представителя тоталитарной школы. Малиа, недавно скончавшийся профессор истории в Беркли, тоже вышел из семинара Карповича в Гарварде. Значительную часть жизни он провел в Париже и иногда писал по-французски и был вполне осведомлен о тонкостях французской философии и историографии. Его знаменитая и в некотором смысле пророческая статья была напечатана анонимно (подписана «Z») в 1990 г. в журнале «Daedalus»3. Малиа представил весьма компетентный и оригинальный очерк происхождения революции, опираясь на теорию модернизации, в особенности — на выводы Александра Гершенкрона, русского по происхождению и очень влиятельного гарвардского экономиста. Гершенкрон описывал различные типы индустриализации как распространение промышленной революции, со сдвигом во времени, из Западной в Восточную Европу. Он показал особые проблемы, стоявшие перед русским правительством, а также имевшиеся у него особенные возможности. Малиа опирался также, по-видимому, на идею Жака Маритена, который рассматривал средневековые ереси как стремление обрести спасение на земле и произвести революции модерна. У Малиа, кроме того, имеются глубокие социологические и психологические наблюдения в исследовании о А. И. Герцене, выдающемся общественном деятеле и мыслителе России XIX века.

Февральская революция, в описании Малиа4, привела к власти неопытное, неустойчивое правительство, пытавшееся руководить расколотым обществом, проводя в то же время непопулярную политику. Этому правительству не удалось ни договориться об окончании войны, ни просто вывести Россию из нее, и оно медлило с передачей земли крестьянству. Малиа ясно показывает сдвиги и перемены в обществе в течение революционного года, признавая в этом отношении достижения социальных историков. Он, однако, утверждает, что Октябрь не являлся результатом этих тенденций. Политическое созревание рабочего класса создавало обстановку, благоприятную для большевиков, но не во всем. Для некоторых рабочих все происходящее свидетельствовало о возможности реформ при существующих условиях, и ничего больше. По сути, он считал, что в Октябре рабочие были менее радикальными, чем в Феврале. Этот переворот не являлся революцией рабочего класса. Он настаивал на этом вопреки утверждениям большевиков, а равно и других историков.

На удивление бегло описывает Малиа дни Октября, и читателю остается самому выискивать в работах Малиа аргументы, подтверждающие его заключение. Их заменяют рассуждения о природе политики. Малиа подчеркивал автономность политики. Это особая область, не сводимая к социальной или экономической истории, и напрасно пытаться объяснять одно — понятиями другого, представлять политику как производное экономических тенденций или экономические тенденции — как результат политических решений. Малиа не обосновывал и этот пункт. Он следовал, очевидно, выводам своего коллеги по Беркли Шелдона Уолина. Социальные историки могут считать позицию Малиа уловкой; ее можно, однако, рассматривать как приглашение к размышлению на более абстрактном уровне или как глубокое, даже философское соображение, которое напоминает об основах классической политической теории. Тем не менее остается только пожалеть, что Малиа не рассмотрел события того революционного года более пристально.

Разграничение общества и политики в разумении Малиа все же не имело абсолютного характера. Их не разделяла китайская стена. Интересно, что именно, социальные историки исследовали и прояснили различие между этими двумя областями. Диана Кенкер, профессор Иллинойсского университета, и Уилям Розенберг, профессор Мичиганского университета (подобно Суни, ученики Пайпса, изменившие его учению), — вот кто показал характер мышления рабочих, а также среднего класса. Они представили более широко само понятие политики. Обе эти области связывала воедино не только деятельность государства, но и борьба, переговоры о положении женщин, национальностей, о производстве и т.д.

Социальная история по видимости получила чрезвычайное развитие, породила многочисленные отрасли — не только дискурсивный анализ, как показано выше, но и культурную историю, которая в свою очередь понимается по-разному. Теперь это исследования и по гендерным, и по национальным, и по пространственным проблемам. Этот список все разрастается, демонстрируя и богатство сегодняшней исторической науки и ее неожиданные провалы. Особенно важна для изучения революций «новая военная история». Ее занимают прежде всего не подробности сражений, а культурные и социальные основания военного дела. Ее главное открытие, по-видимому, то, что революции являются порождением не классовых конфликтов, а войн.

Исследования по русской революции показывают плодотворность специализации и необходимость синтеза, чтобы сделать ее понятной и придать ее освещению целостность. Поразителен тот факт, что еще до того, как получила развитие в этой области социальная история, М. Н. Рой, несколько догматичный марксистский историк индийского происхождения, поддерживавший Сталина во внутрипартийных конфликтах, в малоизвестном ныне исследовании 1949 г.5 наметил некоторые методы, в дальнейшем использованные социальным историками. Рой обрисовал то, что может считаться прото-семиотическим подходом к революции. Он писал о той дезориентации, которую неизбежно породила Февральская революция, когда было отвергнуто, вдруг отметено все, что составляло обширную совокупность символов исторической России. Ушел в небытие не только царь Николай, но и сам царизм, являвшийся прежде мощным политико-религиозным символом, для многих обывателей — воплощение государства и Бога. Отсутствие традиционных устоев создало зияющий, ошеломляющий вакуум. Он по-разному ощущался в различных слоях общества, но, разумеется, влиял на всех: и наиболее и наименее традиционно мыслящих, и самых верующих и не верующих вовсе, на радикалов и антимонархистов. (Некоторые из нас помнят убийство Дж. Кеннеди; это событие, поскольку произошло в нашей стране законов, а не лиц, оставило наши институты непоколебленными; шок, тем не менее, был велик.)

Из этого следует, что надо не ограничиваться категорией интереса, а всматриваться в образ мышления соответствующего класса, или в то, что иногда называют «культурной средой». Было ли восприятие собственных интересов рабочими, крестьянами и др. свободно от традиционных или только еще возникавших мифов? Этот вопрос относится не только к космологии, но также к еще более фундаментальным незримым материям, лежащим ниже порога сознательных убеждений. Подобные вещи вдруг всплывают в процессе русских исследований, главным образом в трудах Тартуской школы в России, особенно Ю. Лотмана. Лотман исследовал способы понимания знаков и символов, то есть уровни семиотичности. Кэтрина Кларк, профессор литературы Йельского университета, и ее сотрудники сделали объектом изучения ментальность развитого сталинизма, господство высокой семиотичности с восприятием знаков как предзнаменований, доходящих откуда-то проблесков. Были ли признаки такой ментальности в революционный период, предвещая в тот момент, по сути, смуту, когда рухнули вековые символы?

Казалось, подошло время заняться синтезом, и затем, в 2005, — вот оно! «Русская революция 1917 года» Рекса Уэйда6, профессора университета в Джордж Мейсоне, старшего представителя неформальной группы специалистов — исследователей революции. Уэйд обратился к феномену Ленина, одному из устоев тоталитарной школы. Чем могла закончиться революция, если бы не этот исключительный индивидуум?

Возможны четыре хода рассуждений. Первый — о Ленине в 1917 году. Большевистская партия была разобщена и дезориентирована, пока не возвратился в апреле Ленин, который дал своим коллегам установки и волю к действию. Здесь, как считает Уэйд, нет ничего особенного. После падения царизма все партии оказались в неожиданных обстоятельствах, все были в замешательстве при формировании Временного правительства, и им потребовался длительный промежуток, чтобы понять свои задачи. Ленин, определяя направление деятельности большевистского правительства, тщетно надеялся, что оно разожжет социалистическую революцию в промышленно развитых странах Европы.

Второе рассуждение — о Ленине в Октябре. Дэниелс показал, что, несмотря на замешательство и колебания большевиков накануне Октября и их неспособность выработать план, за ними стоял Ленин, который звал и толкал их вперед, не пренебрегая никакими доступными средствами во имя захвата власти его партией до Второго съезда советов, собравшегося 25 октября. Большевикам удалось, благодаря Троцкому, с помощью Петроградского совета, поставить Временное правительство перед необходимостью действовать. Уэйд убедительно доказывает, что Ленин в решающий момент был не при чем. Он скрывался в подполье и даже появился, наконец, — в гриме. Главное здесь в том, что Ленин еще не являлся той фигурой, в какую превратился позднее. Неисторично — уже считать Ленина обладателем той власти, какую он обрел далее в ходе событий.

Третье размышление касается роли Ленина в русской истории до революции, оно придает вес тоталитарной школе. Именно Ленин, по сути один, создал большевистскую партию. Он выработал организационные принципы, вероучение и мораль, а также стратегию. Невозможно вообразить существование партии без него. Это положение тоталитарной школы остается неоспоримым.

Четвертое — даже при том, что Ленин мало участвовал непосредственно в захвате власти, разве не имели решающего значения его руководство перед тем, как власть перешла к его партии, и непосредственная деятельность — после этого? Как бы кто ни понимал обстоятельства, которые привели большевиков к власти, именно Ленин придал деятельности партии осмысленный характер, направив ее к однопартийной диктатуре в надежде на мировую революцию. Одним из проявлений гения Ленина была способность уловить, раньше большинства других, взаимосвязь войны и политики, осознать единство этих по видимости различных процессов. Его интуиция была воспитана на изучении генерала К. Клаузевица, теоретика XIX в., которого обычно помнят по его знаменитому изречению «война есть продолжение политики иными средствами». К 1914 г. Ленин пришел к пониманию того, что главным двигателем революции является не классовый конфликт — доминирующая категория у Маркса, а война. Промышленно развитые страны Западной Европы он считал созревшими для социалистической революции, но неспособными произвести ее самостоятельно. Революция же в отсталой России послужит искрой, чтобы разжечь социалистическую революцию в передовых странах; более того, эта революция дает единственный выход из ада мировой войны.

Остаются, как и ранее, вопросы, пробелы в объяснении Октябрьской революции. Главное, очевидно, заключается в дискуссиях в Петроградском совете, когда он пытался задушить Временное правительство. Надо понять эти споры в Совете и ВРК: власть большевиков или созыв Второго съезда советов — прежде чем делать окончательный вывод о намерениях Совета в решающий момент. От этого зависит и оценка роли Троцкого. Когда будут обнародованы соответствующие документы? Существуют ли они?

Чем являлась Октябрьская революция? Можем ли мы подобрать верное определение? Она имела некоторые черты идеологически мотивированного государственного переворота и некоторые — народного восстания. Она продемонстрировала гениальность Ленина и Троцкого и силу идеологии. Также она дает повод говорить о случайности грубой ошибки Керенского, связанной с неправильным выбором времени и недостаточной решительностью его действий. Иначе говоря, это показывает также роль удачи, которая сама по себе часто состоит в выборе правильного момента. Мы признаем важность удачи в нашей личной жизни, но не склонны допускать ее участие в великих исторических событиях. Госпожа Удача явным образом улыбнулась Ленину в 1917 г. — так же как отвернулась в конечном счете от М. С. Горбачева. Существует ли слово, чтобы назвать такое сочетание устремлений? Если нет, может ли это означать, что историки напрасно потратили свои усилия и их споры были ни к чему? Конечно, нет. В состязании школ они великолепно противостояли друг другу, расширяя объем фактического знания, включая статистику и зримые образы; они набросали тонкие портреты и переосмыслили одни понятия, преодолели и отбросили другие. Наконец, их усилиями достигнуто прояснение парадоксального смысла самого выявления сложности исторической реальности. Происшествия, из которых составляются великие события, почти столь же трудноуловимы, как частицы атомного ядра.

Примечания

1. DANIELS R.V. Red October. The Bolshevik revolution of 1917. N.Y. 1967.

2. SUNY R.G. Violence and class consciousness of the Russian working class. — Slavic review, 1982, vol. 41, N 3.

3. Z. [Martin Edward MALIA.] To the Stalin Museum. — Daedalus, 1990, vol. 119, N 1.

4. MALIA M. The Soviet tragedy. A history of socialism in Russia, 1917 — 1991. N.Y. 1996.

5. ROY M.N. The Russian revolution. Calcutta. 1949.

6. WADE R.A. The Russian revolution, 1917. Cambridge U.P. 2005.

Источник: http://rabkrin.org/entin-dzh-k-istolkovaniyu-russkoy-revolyutsii-1917-g-statya/

Примечание: интересно, что статью о революции Дж. Энтина выложил  kommari, это его - "сайт  Александра Коммари, человека и звездолета парохода. Тема сайта: коммунистическое и рабочее движение во всех его аспектах, включаю историю и возможное будущее. Еще про Финляндию, потому что я в ей живу". О, он оказывается тоже не тута существует выживает, понятно, за лучшее коммунистическое будущее в России удобнее бороться из масляной Финляндии.

Tags: коммунисты, конспирология, ленин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments