harmful_grumpy (harmfulgrumpy) wrote,
harmful_grumpy
harmfulgrumpy

Category:

К истолкованию русской революции 1917 г. - Дж. Энтин, ч. 1

Энтин Джордж — профессор Пенсильванского университета, США.


Как коммунизм пришел в Россию? Иначе говоря, как большевистская партия В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого достигла власти в 1917 году? Десятки лет обычным был простой ответ — Ленин. Начать с того, что именно Ленин создал Партию и разработал авторитарные принципы ее организации. Именно Ленин и Троцкий приспособили марксистскую теорию истории и соответствующую политическую стратегию к российским условиям; именно Ленин, возвратившись в Россию весной 1917 г. и увидев, что Партия находится в состоянии замешательства, превратил партию в действенный инструмент. Затем он направил ее энергию на захват власти.

Согласно этой версии, большевики и другие левые партии, как радикальные, так и умеренные социалисты,

а также анархисты, окрепли летом и осенью благодаря главным образом неудачам Временного правительства, особенно его неспособности обеспечить победу в войне или перемирие. Развитие, казалось, было направлено к утверждению коалиционного правительства, составленного из различных социалистических партий. Ленин, однако, хотел иного, он был настроен в пользу однопартийной диктатуры. Осенью Ленин скрывался, уклоняясь от ареста, тем не менее в начале октября он почувствовал, что настал момент для нанесения удара. Его партия вновь, как и весной, была в состоянии замешательства, нерешительности и разброда, но он гнал ее вперед письмами из Финляндии. Его личное влияние, видимая сверхчеловеческая воля возобладали, и под непосредственным руководством блестящего вожака Льва Троцкого большевики легко, почти мирно сместили Временное правительство, совершив самый успешный и искусный государственный переворот в истории.

Таков самый простой и прямой ответ на вопрос, как большевики получили власть. Без загадочных тайн, почти без неясных вопросов — он удовлетворял десятки лет. Сами большевики, особенно после того как И. В. Сталин унаследовал трон Ленина, объявив себя его лучшим учеником, подкрепляли такое объяснение в широкой пропаганде и средствами науки. Сталин утверждал, что Ленин — продолжатель дела Маркса: ленинское понимание марксистских законов истории дало ему знание искусства восстания. Восстание, хотя это и искусство, получило активную поддержку масс. Целью Сталина было обосновать правомерность коммунистического правления и своей собственной власти. Троцкий в целом разделял такую обобщенную трактовку и в значительной мере участвовал в ее создании, канонизировав свою версию в виде одного из самых великих мифологических повествований в мире. Противники большевиков — всех оттенков, и монархисты, и либералы, и умеренные социалисты, — подтверждали тот же самый ответ, задаваясь целью опровергнуть правомерность коммунистической власти. Они понимали происшедшее как беззаконный захват власти за спиной русского народа. Такое понимание большевистских действий как спланированной операции составляло стержень того, что получило наименование «тоталитарной школы», или «тоталитарной модели».

Историки — неуправляемое сообщество, всегда стремящееся к более свежему и отвечающему их времени объяснению, никогда не удовлетворяясь чем-то однажды достигнутым. Появляются новые вопросы, новые ответы, новые точки зрения, новые методы анализа, а иногда даже и новая технология. Далее, после смерти Сталина в 1953 г. начали появляться новые источники, просачивавшиеся из ранее закрытых архивов. Не менее важно то, что выросло новое поколение, воспитанное в понятиях социальной истории. Многие занимающиеся ею полагали, что нашли ключ, который, наконец, придаст истории характер науки и обнажит ограниченность, убогость политической истории, которая держит в центре внимания правителей и их идеологию. Сочинения этих авторов появлялись начиная с 1970-х годов — труды талантливых, увлеченных, преимущественно молодых историков. Они старались не просто изгнать и подменить господствующие обобщения тоталитарной школы старшего поколения, а и уничтожить ее. Некоторые из них поторопились развенчать ее как сгнивший плод мышления «холодной войны». Эта школа, в их представлении, являлась попыткой продвижения западных, особенно американских, интересов в ходе противостояния с Советским Союзом. Подразумевалось, что честную историю нельзя написать с точки зрения либеральной демократии, если хотите — капитализма. Они провозглашали это, как если бы сами были в стороне от идеологических пристрастий, сложившихся в 1960-е годы. Заметим, что социальные историки старались показать общество как оно выглядит снизу, изображая жизнь тех, кто традиционно является объектом властвования, а не властвуют сами. Усвоенная ими точка зрения основана на сочувствии чаяниям страдающих и бедных.

При этом некоторые из этих социальных историков анализировали мнения, высказанные на различных народных собраниях в 1917 г., именуемых «советами». Здесь необходимо отвлечься, чтобы прояснить слово «совет» (по-английски — council).

Советы появились на свет в небольшом количестве в ходе революции 1905 года. Во время всеобщей забастовки рабочие, иногда по подсказке профессиональных революционеров, избирали своих представителей. Это были неправительственные учреждения, и они не претендовали на роль органов государственной власти. Они стремились сформулировать, представить и отстаивать интересы рабочих. Советы имели сходство с профсоюзами, но отличались меньшей формальностью и большей активностью в общественно-политических делах. Они, возможно, выросли на традициях русского крестьянства с его общинными порядками управления мирскими делами. Крестьянские сходы обладали огромной властью, законной властью в глазах крестьян, несмотря на тот факт, что отчасти служили орудием государства и поместного, ранее крепостнического, дворянства.

В широком масштабе советы появились в 1917 г. — советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Объединенный совет рабочих и солдатских депутатов в столице, Петрограде, разумеется, пользовался наибольшим авторитетом. Высшей, чем Петроградский совет, властью обладал съезд советов, который состоялся только один раз, в июне, до взятия власти большевиками. Второй съезд собрался 25 октября.

Первый крупный прорыв в традиционной тоталитарной версии, рассматривавшей Октябрь как большевистский переворот, случился в момент, когда Советский Союз торжественно отмечал в 1967 г. пятидесятилетие этого события. Автором книги «Красный Октябрь: большевистская революция 1917 года»1 был Р. В. Дэниелс, профессор Вермонтского университета, который также время от времени избирался в местный парламент. Он был учеником М. Карповича, из семинара которого в Гарварде вышли наиболее крупные специалисты в области русских исследований. Дэниелс не являлся «социальным» историком и даже иногда пользовался термином «тоталитарный». В его поле зрения были как процессы, так и явления.

Писать об Октябрьской революции он начал чуть ли не случайно. Приглашенный к участию в дискуссии на одной из конференций по сравнительному изучению коммунистических революций, он выдвинул ясный исследовательский замысел изучения соответствующих документов и выявления большевистского плана восстания. И вот оказалось, что не удается найти никакого такого плана. Тогда он принялся за поиск всерьез, прямо в Ленинграде, и даже проследил шаг за шагом путь Ленина из его убежища в Петрограде в большевистский партийный штаб в ходе событий того решающего дня.

С Дэниелсом я познакомился в 1966 г., в отделе связи американского посольства в Москве. К тому времени я имел представление о его взгляде, поскольку использовал в преподавании его учебник. За ланчем я собирался убедить его в ошибочности избранного им пути. Ранее мне его заключения показались несостоятельными, и я собрал для себя, в подтверждение, целую подборку документов. Но — не получилось; подборка чересчур мала, полагал я. Таким образом я не изменил свое представление во время первого объяснения с Дэниелсом. В тот день в Москве из-за стола с Дэниелсом я вышел правоверным. И все же, пусть не в полной мере, но он привел меня к пониманию того, что мои учебные лекции — не верх совершенства.

Изучив доступные источники, Дэниелc нашел, что в октябре сами большевики воздерживались от восстания. Партия, как и весной, была в замешательстве и разобщена, некоторые из ее руководящих деятелей даже настолько испуганы, что были неспособны к действию, несмотря на яростные понукания Ленина, скрывавшегося в Финляндии. Затем счастье улыбнулось большевикам: Александр Керенский, глава Временного правительства, перешел к действиям. Утомленный слухами о большевистских планах восстания, он первым нанес удар, неправильно его рассчитав. Он попытался закрыть большевистские газеты, арестовать руководителей Петроградского совета, включая Троцкого, и восстановить власть правительства над гарнизоном. Когда большевики стали защищаться, правительственные силы развалились, и большевики прямым путем пришли к власти; случай им помог. Как бы то ни было, по заключению Дэниелса, решающую роль сыграл шаг, предпринятый Керенским, а не инициатива со стороны большевиков: их партия пришла к власти по воле случая. Он использовал это слово в статье в «The Russian review», опубликованной одновременно с книгой. Дэниелc сам удивлялся своему собственному выводу.

Что же вызвало стремительный выпад Керенского — слишком слабый, чтобы привести к успеху, но достаточный, чтобы послужить вызывающим сигналом? Как отмечалось, в течение лета и осени радикальные партии, не только большевики, пользовались всё большим влиянием в советах. Все ожидали, что Второй съезд советов, открытие которого намечалось на 25 октября, создаст коалиционный кабинет и просто сместит Временное правительство Керенского. Отсюда и настойчивые призывы Ленина, требовавшего, чтобы партия захватила власть до 25-го. Только таким путем он мог сформировать желательное, однопартийное правительство. Между тем Троцкий, возглавлявший Петроградский совет, использовал его для дискредитации Временного правительства, заявляя, что Керенский намерен не допустить созыва Второго съезда советов, а выступавших на стороне съезда солдат хочет отправить на фронт. Троцкий предпринимал действия, направленные на ослабление Керенского, подрывая власть правительства над гарнизоном Петрограда и объявляя своей целью защитить Второй съезд, сорвать якобы существующий план Керенского помешать его созыву. Это и толкнуло Керенского на невыгодный для него шаг.

Важно подчеркнуть, что Троцкий взял в свои руки контроль над гарнизоном не от имени большевистской партии, а от лица Петроградского совета. Советы всех видов — рабочих, солдатских и крестьянских депутатов — связывали свои ожидания со Съездом, который должен был провозгласить себя верховным органом власти и сформировать кабинет. В течение лета и осени большевики пользовались растущей поддержкой, но ожидалось, что к власти придет советское, а не большевистское правительство. Как отмечалось, Петроградский совет во главе с Троцким стремился покончить с Временным правительством, утверждая, что это делается во имя спасения близившегося Съезда. Позднее Троцкий заявлял, что это было маскировкой: истинной его целью было взять власть для своей партии, а не обеспечение неприкосновенности Второго съезда. Но он лгал. Дело в том, что большевикам так и не удалось, несмотря на требования Ленина, наметить план восстания.

В этом заключалось открытие Дэниелса, которое поразило всех исследователей этих событий. Если бы Керенский не стал действовать, Съезд мирно собрался бы и, по всей вероятности, создал многопартийное правительство, в котором большевики пользовались бы значительным влиянием, но не диктаторскими полномочиями. Вероятнее всего, Троцкий соврал не перед тем событием, а после, когда он утверждал, что его призыв защитить Второй съезд советов являлся предлогом для захвата власти большевиками до того, как Съезд собрался. Революция произошла бы в любом случае, но это была бы другая революция — если бы Съезд собрался без событий 24 октября.

Тем не менее Дэниелс, как я полагал в то время, допустил натяжку, когда делал вывод, что это великое событие являлось случайностью. Поверхность событий — одно, а был еще Ленин, подталкивавший и побуждавший к действию, непрерывно оказывавший давление издалека и еще более настойчиво — по возвращении в Петроград. Позднее, по прочтении «Красного Октября», я высказал все это Дэниелсу и был польщен его признанием, что более содержательных критических замечаний на его работу он не получал.

Необходимо коснуться трехтомной истории революции Троцкого. К этой большой работе историки с пользой обращались не раз. Блестящее литературное произведение, сильное в анализе, оно в то же время является воспоминаниями одного их важнейших участников решающих событий. Таким образом, это серьезнейший источник. Троцкий чрезвычайно изящно и вдохновенно излагает ход событий, постоянные маневры между классовыми врагами, прорыв к великим свершениям пролетарской революции, руководимой большевиками; при чтении этого сочинения буквально захватывает дыхание. Оно насыщено метафорами и экскурсами, уместными при анализе событий и характеристике лиц. Как повествователь Троцкий поднимается почти до Фукидида или Гиббона. Примером исторического анализа может служить то, как Троцкий, прибегая к использованию традиционных марксистских понятий, развивает оригинальное объяснение того, почему революция в России, с ее феодальным, по марксистским меркам, в лучшем случае полуиндустриальным, обществом, была более подготовленной для проведения пролетарской революции страной, чем развитые капиталистические страны Европы. Эти страны, надо думать, располагали большими предпосылками для социализма, чем отсталая Россия.

История, написанная Троцким, однако, страдает крупными недостатками. Во-первых, с точки зрения фактической, действия Керенского накануне Второго съезда, по сути, не показаны, растворены в потоке событий и выглядят «мелкими выпадами». Нет упоминаний о том, что Керенский сам проявил инициативу, стремясь вернуть утраченные позиции. «Хотя восстание может победить только в порядке наступления, оно развивается тем лучше, чем более походит на самооборону». Фактически же, все источники указывают на то, что действия большевиков были оборонительными. В источниках не отразилось никаких конкретных действий со стороны большевиков или Петроградского совета, способных послужить началом восстания, прежде открытия Второго съезда. Поставленные большевистским ЦК задачи — отбить нападение на партийные газеты, направить воинские отряды туда или сюда, и т.д. — все это делалось лишь в ответ на нападения со стороны правительства, произведенные рано утром. Многие историки склонны считать данное Троцким освещение фальшивым; при более щадящем истолковании можно списать эти сомнения на путаницу его взволнованного воображения.

Второй недостаток менее очевиден и более серьезен, он показывает, насколько Троцкий был скован марксистскими понятиями. Он сводит историю к двухмерному в основе противостоянию социально-экономических классов. «Классовый конфликт» для К. Маркса являлся не просто удобной социологической категорией, для него это был золотой ключ к всемирной истории — истории современности. Это означало, что история нового времени является просто борьбой между пролетариатом и буржуазией. Это создает основу для ярко драматического повествования, но устраняет буйную сложность живой реальности. Более того, рисуется предопределенный исход всемирной истории — победа пролетариата в мировом масштабе и в конце концов воплощение в жизнь безгосударственного, бесклассового общества, с безграничным процветанием человеческого разума и торжеством гуманистической морали.

Таково было якобы научно обоснованное Марксово видение судьбы человечества. В России пролетариату и его партии было суждено одержать победу, потому что ее идеология объективно истинна, а правда не может не победить. История не знает иного пути. Эта идея ныне считается нелепой, но и при самом своем возникновении была весьма уязвима, если не опиралась на своего рода религиозную веру. Более чем просто идеология, она отмечена чертами и духом доисторической мифологии.

Изучение событий Октября приостановилось после выхода книги Дэниелса «Красный Октябрь», но в целом исследование революции сделало рывок вперед, поскольку набрала силу деятельность социальных историков. Их ведущим выразителем является Р. Суни, профессор Мичиганского университета (Ph.D. Гарвардского университета, поколения после Карповича). К инструментам социальной истории Суни добавил методы двух новых областей исторического познания — культурной истории и дискурсивного анализа. Он взял под прицел работы Р. Пайпса, своего бывшего наставника, который унаследовал кафедру Карповича. Перед Пайпсом долгое время преклонялись, видели в нем превосходного историка, но он вызывал и неприязнь из-за своего взгляда свысока на тех, кто не разделяет его убеждения, и из-за его общественного облика консервативного ученого мужа и агрессивности в вопросах внешней политики. Пайпс консультировал по советским делам президентов Р. Рейгана и его преемников. Важнейшим принципом в представлениях Пайпса об Октябрьской революции является признание ее большевистским государственным переворотом. В той мере, в какой массы народа, особенно рабочего класса, Марксова пролетариата, были вовлечены в движение, они были обмануты Лениным и соучастниками его заговора. По существу, Пайпс многое в русской истории рассматривает как попытку свергнуть самодержавие, предпринятую беспочвенной интеллигенцией, которая сама находилась во власти автократической ментальности, пропитанной утопическими чаяниями. Оппоненты Пайпса считали, что его позиция основана на произвольном понимании природы человека, отражающем классовые предрассудки. Некоторые читатели его трудов улавливают антирусскую предвзятость автора.

Суни выступал в качестве главного истолкователя совокупности открытий молодых социальных историков; они подчеркивали активность, растущее самосознание, организационный здравый смысл рабочих в первые девять месяцев 1917 года2. Всё большая способность самовыражения рабочих усиливала их солидарность несмотря на возникавшую у них разноголосицу. Соединяя эти новые данные с идеями Э. Дж. Томсона, весьма влиятельного британского историка-марксиста, который писал об английском рабочем классе и значительно обогатил понимание классовой культуры, Суни усовершенствовал аргументацию социальных историков. Если кратко, он установил различие между самими жизненными реалиями и теми истолкованиями, которые строятся по их поводу. Предметом изучения стала сама языковая оболочка, скрывающая действительный смысл рассматриваемых явлений. Таким путем он ввел в свои рассуждения метод исследования дискурса. Помимо языка, предметом исследования стали знаки и символы, а также существенные для объяснения особенности повествовательной структуры.

Несмотря на достижения социальных историков, которые значительно расширили изучение факторов и групп, участвовавших в событиях Октября, все еще требует ответа вопрос, насколько состоятельна оценка Октября как переворота, или путча — согласно учению тоталитарной теории. Даже в совокупности наблюдения Суни в отношении механизма октябрьских событий и противостояния Петроградского совета и Временного правительства недостаточны для обоснованного утверждения о том, что это был не переворот, а народное восстание.

Истолкование, предложенное Суни, ведет и к другим соображениям. Оно ведь тоже покоится на том определении природы человека, которое свойственно особенностям марксистских допущений относительно рациональности и интересов. Возможно, Пайпс — элитист, даже сноб, но его исходные посылки об ограниченности человеческого разума, этой хрупкой опоры, имеют свой смысл. Критические доводы Суни менее убедительны, когда направлены против идейного сподвижника Пайпса, Роберта Конквеста — поэта-историка старой школы, усвоившего премудрости Э. Бурке. Некоторые сочинения Конквеста проникнуты ощущением тонкости и неустойчивости человеческой природы, нашей склонности увлекаться: история — это, в основе, «цепь безрассудств». Такое понимание придает видению Конквеста трагический оттенок. Суни, конечно, небезызвестно о подобных направлениях мышления, но никак не удается рассмотреть, где у него это учитывается в анализе. Может быть, социальным историкам недостает чувства трагического?

Разве достаточно показать, как это делает Суни, что социальные движения обусловили обстановку и волю движения к Октябрю? Рабочие, которые поддержали Октябрьскую революцию и многие из которых вскоре (за месяцы, или год-два) отошли от большевиков, может быть, просто заблуждались в отношении целей большевиков или, возможно, слишком нервно реагировали на «буржуйство». Большинство рабочих желало углубить революцию, смести Временное правительство. Источники, однако, не указывают на их тяготение к однопартийной диктатуре. Тактика Троцкого, защищавшего многопартийный Второй съезд советов, также опровергает подобное мнение о намерениях рабочих.

Продолжение  К истолкованию русской революции 1917 г. - Дж. Энтин, ч. 2

Источник: http://rabkrin.org/entin-dzh-k-istolkovaniyu-russkoy-revolyutsii-1917-g-statya/
ТЕОРИИ ЗАГОВОРОВ И КОНСПИРАТИВИСТСКИЙ МЕНТАЛИТЕТ - Дж. Энтин
Tags: коммунисты, конспирология, ленин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments