harmful_grumpy (harmfulgrumpy) wrote,
harmful_grumpy
harmfulgrumpy

Category:

Крепостное право по отношению к советским учительницам и их раскулачивание при Сталине


Исследование притеснений, которым подвергались учительницы, и особенно сексуальных домогательств и изнасилований, показывает, какая нелегкая, а подчас трагическая судьба ждала советских «воительниц» школьного фронта{83}.

Одна из самых жарких дискуссий о сексуальном домогательстве развернулась в ходе расследования самоубийства учительницы В. Ивановой в Западной области. В другом случае, согласно документам следствия, два комсомольских вожака — Погосов и Иванов — грубо надругались над учительницей Образцовой, и «она выстрелом из нагана покончила с собой». Районный чиновник Львов и партийный секретарь Плановщиков, «разъезжая по волости… приставали к учительницам, а подчас и насиловали»

В феврале 1929 г. Львов и Плановщиков провели ночь с двумя учительницами — Орловой и Кустовой (первая была дочерью сосланного кулака, а вторая дочерью священника). Когда позже, весной, Львов, движимый похотью, снова явился в эту деревню, Орлова и Кустова спрятались на кухне. Вконец обнаглевший Львов считал себя вправе делать с этими женщинами «чуждого социального происхождения» что хочет. Он заявил: «Я власть, я все могу». Согласно докладу агента НКВД, Кустова после всего произошедшего была на грани самоубийства. В том же докладе указывается, что это лишь один из многих случаев подобного произвола и что «все в округе знают об ужасных делах, которые творят Львов и Плановщиков»{84}.

Из обсуждения в прессе самоубийства Ивановой ее история вырисовывается во всех подробностях, однако было много других случаев произвола местных властей. На Северном Кавказе председатель совета предлагал местным чиновникам «взять к себе переночевать» учительницу. В 1930 г. один пьяный председатель совета разбудил учительницу среди ночи и скомандовал: «Вставай побеседовать со своим начальником».


    * * *
В другом селе произошел такой случай.
Председатель сельсовета пытался изнасиловать сельскую учительницу. Она закричала. Проходившие колхозники защитили ее от насильника.
Сама эта учительница была такая запутанная, что никуда не пошла жаловаться. Но другая, пожилая учительница, ее коллега, пошла в город, добилась приема у председателя райисполкома и пожаловалась ему.
«Районный вождь» грубо распек учительницу:
— Подумаешь, важность какая: председатель хотел поспать с молодой бабенкой... У нас тут важных государственных дел по горло. На носу важнейшая политическая кампания — уборочная.

Вы, учительница, государственная служащая, понимаете ли, что значит для государства уборочная кампания, от которой зависит вся жизнь государства в течение целого года?!. А вы тут с такими мелочами . .. сугубо личными пустяками пристаете ... И время у ответственных руководителей попусту отнимаете!.. Вместо того, чтобы по пустякам кляузничать, Вы мне рапортовали бы о том, как Вы сами, и все другие учительницы Вашей школы, и все ученики Ваши — на уборочную мобилизовались! Уходите и больше не являйтесь в мой кабинет с пустяками! ..
Учительница выскочила из кабинета начальника как ошпаренная ... Она все еще надеялась «найти справедливость» и написала письмо в «Учительскую газету». Там напечатали малюсенькую хроникерскую заметочку эзоповским языком, в дипломатическом тоне. Но результатов и после этого не было никаких.. .
И по-прежнему стонут мученицы колхозных гаремов:
— Куда пойти?!. Кому пожаловаться?! .. Где найти на драконов суд и управу?!.
с. 241-251.
Колхозный гарем https://antisovetskie.livejournal.com/308682.html

   * * *
Учителя как жертвы советской власти в деревне
Горький опыт Петрухиной показывает, что учителя оказались между молотом (советской властью) и наковальней (ее противниками). В деревне около Тамбова Петрухина разучивала с детьми революционные песни, отказывалась закрывать школу в религиозные праздники и активно участвовала в сельхозкампаниях. На все это уходило много времени, а вот школьные дела отошли на второй план, и повышать свою квалификацию, политическую подготовку учительница не успевала. Выведенные из себя ее бурной деятельностью, крестьяне-«антисоветчики» начали ей угрожать, бросали камни в окна ее дома и засыпали жалобами на нее как педагога местные власти. Другая учительница этой деревни, молодая комсомолка Лошакова, открыто встала на сторону зажиточных крестьян, а Петрухину объявила «враждебным элементом».
Началось разбирательство, Петрухина обратилась за помощью в районную и областную партийную организации. Но местные советские чиновники уличили Петрухину в продаже проса со школьного участка (она утверждала, что на вырученные деньги собиралась купить учебники), уволили ее и предъявили обвинение в воровстве, спекуляции и организации вместе с кулаками контрреволюционной группы. Делу Петрухиной посвятил свою статью в «Правде» Д. Заславский; он писал, что местные власти попались на удочку кулаков и напрасно уволили преданную делу партии и своей профессии учительницу. Процитировав последнюю строчку ее письма: «Я так устала!», — Заславский пишет, что ее судьба типична для учителей, не дождавшихся защиты местных властей от кулаков. Буквально через неделю после публикации статьи тамбовский прокурор инициировал расследование этой истории и пообещал, что все виновные предстанут перед судом. Между тем Петрухина уехала в Ленинград, чтобы оправиться от полученного в деревне нервного расстройства, а комсомолку Лошакову перевели в другую школу{66}. Первыми атаковали Петрухину противники советской власти, а решающие удары — увольнение с работы и уголовное преследование — ей нанесли представители того самого советского государства, которому она верой и правдой служила.
Таким образом, учителя находились под прицелом и советских властей, и антисоветских элементов[4]. Судя по статье Заславского, равнодушие властей часто сопутствовало кулацкой травле. В 1930 г. А. Савонюк заявил, что «пренебрежительное отношение к учителям со стороны местных партийных и советских работников» опаснее «ожесточенной травли и даже террора» кулаков или «материальной необеспеченности» учителей. М. Лебедев из отдела образования Западной области также рассказал, как учителям угрожают и кулаки, и местные власти:
«Работники просвещения в своем подавляющем большинстве активно помогают партии и правительству не только в деле успешного решения вопросов культурной революции, но и в успешном решении хозяйственно-политических вопросов по реконструкции промышленности и сельского хозяйства. Активная общественная деятельность просвещенцев в проведении хозяйственно-политических кампаний и их участие в борьбе за культурную революцию естественно и неизбежно вызывает бешеное сопротивление классового врага. Это сопротивление выражается в террористических актах кулачества по отношению к учителям-активистам, уничтожении их имущества огнем, угрозах и дискредитации путем распространения клеветнических слухов и т. д. Необходимо также отметить возмутительные случаи, когда отдельные работники соваппарата не только не дают должного и решительного отпора классовому врагу, но сами занимаются гонениями и преследованиями учителей, тем самым помогая кулаку творить свои контрреволюционные дела».
Поставив на одну доску «кулацкий террор», включая нападения и покушения на учителей, и пренебрежительное отношение властей, в т. ч. лишение избирательных прав, сексуальные домогательства к учительницам, задержки зарплаты, Лебедев призвал «повести решительную и беспощадную борьбу с классовым врагом, стреляющим из обреза в советского учителя-активиста» и с засевшими в советских органах агентами классового врага, мешающими работе учителей{67}.

Откровенно наплевательски чиновники относились к учителям во время всевозможных политических и хозяйственных кампаний. К примеру, когда власти начали громить так называемые кулацкие хозяйства, школьный фронт превратился для учителей в минное поле. В марте 1930 г., согласно сообщению осведомителя НКВД, в Николаевской области учителя Герасимчука раскулачили, и он потерял все свое имущество, в т. ч. одежду, швейную машинку и отрез ткани. В деревне Долговской Соболеву, учительницу с 11-летним школьным стажем, раскулачили как дочь священника, хотя она десять лет жила отдельно от отца. Подобным образом, как дочь священника, раскулачили в деревне под Белгородом учительницу Крученко, не оставив ей даже одежды. А когда она с документами в руках доказала, что ее родители — крестьяне, ей сказали: «Твоя мать наверняка спала с попом, так что ты можешь быть его дочерью». По словам Ефремова, быть дочерью священника, пусть и предположительно, означало дать повод местным властям «для унижений и преследований»{68}. Эти примеры показывают, что родословная человека, или, как тогда выражались, «социальное происхождение», могла вызвать увольнение с работы, притеснения и уголовное преследование{69}.
Помимо этого, учителей раскулачивали за дополнительные источники дохода (например, большой сад), за то, что они держали прислугу и даже за то, что в семье двое — муж и жена — получали зарплату за работу в школе{70}. В некоторых случаях учителей могли причислить к «враждебным элементам» только потому, что они носили очки в золотой оправе. Притеснения учителей как представителей интеллигенции не стали повсеместными, хотя центральные власти постоянно держали их в поле зрения. В 1931 г. одна комсомольская ячейка в Сибири «бойкотировала» деревенского учителя только за то, что он «носит жилетку». В газетной статье 1931 г. говорится, что из подобных случаев складывается тенденция «обвинять всех учителей и интеллигенцию во враждебных действиях, причислять их к противникам существующего строя и тому подобное». В 1932 г. Бычкова — одна из руководителей профсоюза работников просвещения — подвергла критике местные власти, заявив, что учителя как «более культурные люди, которые лучше понимают ситуацию», могут вскрыть недостатки их работы{71}.

Судя по этой статье, местные власти могли преследовать учителей просто за правдивые высказывания или действия. Фролова семнадцать лет учила детей, была замужем за членом партии, но лишилась всего своего имущества, включая одежду и книги, только за то, что запретила местному начальству устраивать в школе пьянки. В этом случае, как и вообще во время коллективизации, «унижения и репрессии» при раскулачивании часто были связаны со «скверными мотивами личного порядка», «сведением личных счетов», а кое-кем из местных чиновников руководила банальная корысть{72}.
Некоторые советские чиновники куражились над школой, как хотели: помимо раскулачивания могли выгнать с работы, арестовать или просто подвергнуть унижению. На Урале учителя и его жену арестовали за отказ дать телегу для поездки за спиртным. Некоторых учителей карали за излишнюю активность. Учительницу и директора школы Л. Карант в Азербайджане поселковые чиновники обливали грязью за попытки организовать местных женщин. На учителя Семенова около Ульяновска напали после того, как он обвинил местное начальство в хищениях. В Западной области учительница Зайцева «указала на зампредсельсовета как на недоимщика по мясозаготовкам». В отместку — иногда угрожая, иногда подпаивая — крестьян заставили подписать петицию с требованием уволить Зайцеву. Со ссылкой на этот документ, свидетельствующий об «общественном недовольстве», Зайцеву потом уволили с работы, попутно обвинив в «социально чуждом происхождении». Когда в Ленинградской области две учительницы — Звонова и Прохоренкова — пожаловались в газету на местного руководителя, он в отместку перестал снабжать их продуктами, выселил из занимаемых домов и домогался их, когда они приходили в сельсовет{73}.
Увольнения часто происходили, потому что власти стремились избавиться от беспокойных учителей-активистов{74}. Дорого обошелся энтузиазм во время коллективизации уральскому учителю Думченко. Он попал под прицел секретаря местной парторганизации, который бездоказательно заявил:
«Кто коммуну организовал? Учитель Думченко. Кто ее идеологией руководил? Думченко. Кто сам Думченко? Бывший белогвардеец, антисоветский деятель. Поэтому коммуна “Искра” — антисоветская организация и антикоммуна. Предлагаю лжекоммуну “Искра” разогнать, а учителя Думченко с работы снять».
Судя по этому случаю, политиканства на школьном фронте хватало с избытком: учителя-активиста могли в любой момент объявить «антисоветской личностью»{75}. Иногда убийцами и гонителями учителей руководили более сложные мотивы. В начале 1931 г. Екатерину Синицыну и ее мужа Трофима Синицына — оба учителя — застрелили у них дома, их семилетний сын остался жив, спрятавшись у соседей. В убийстве обвинили Белова, сына кулака, но и члена партии, учившегося в московской коммунистической академии. В ходе расследования выяснилось, что Синицыны отличались особым рвением во время коллективизации, тогда как Белов откровенно выступал против колхозов. После похорон учителя ближайших школ подписали петицию с просьбой защитить их от «бешеных вылазок классового врага»{76}.
В начале 1930 г., во время самого драматического этапа коллективизации и раскулачивания, власти совсем перестали обращать внимание на учителей. При внезапной перемене политического курса сельским учителям всегда приходилось несладко. В постановлении ЦК ВКП(б) 14 марта 1930 г. «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении» говорилось, что учителям требуется особая защита. В частности, Центральный комитет объявил, что, хотя кулаки и те, кто лишен каких-то прав (лишенцы), не могут вступать в колхозы, следует делать исключения для членов семей «сельских учителей и учительниц», как и для солдат, которые доказали свою преданность советской власти{77}. ЦК партии уравнял сельских учителей с военными и такой своей заботой породил вопрос: вполне ли полагались власти на военную силу в случае крестьянских волнений{78}?
Услышав такой сигнал сверху, засуетилось и московское педагогическое начальство. Журнал Наркомпроса «За всеобщее обучение» сообщил, что ущемление прав учителей «перешло все пределы»; П. Ефремов осудил «вопиющие безобразные меры» по отношению к учителям; чиновник московского отдела образования С. Любимова подвергла критике «нелепости» с раскулачиванием и «небрежное, бестактное отношение к учителям»; член ЦК партии Сырцов осудил «позорный и жестокий произвол» в отношении учителей, который стал обычной практикой в деревне. 3 августа 1930 г. советское правительство осудило чиновников за потакание «грубейшим нарушениям» прав учителей, особенно в случаях, когда эти учителя поддерживали коллективизацию. Двумя днями позже работники Наркомпроса докладывали: «Несмотря на категорические распоряжения из центра, продолжаются массовые политические чистки, увольнения и лишение гражданских прав»{79}.
В дополнение ко всей этой риторике власти поведали о реальных случаях раскулачивания учителей. Его жертвами в начале 1930 г. только в центре России, в Черноземье, стали 70 учителей. Один из областных прокуроров в Западной области отметил в 1930 г. больше ста «серьезных нарушений прав учителей», включая пятьдесят случаев лишения их права голоса и «незаконного раскулачивания», девятнадцать увольнений с работы, шесть выселений из занимаемых помещений, четыре исключения из колхоза и одно незаконное переселение. В деревне около Астрахани «всеобщая чистка» привела к увольнению «шести уважаемых учителей», а некий советский чиновник на Нижней Волге одним росчерком пера уволил сорок учителей{80}. В целом, однако, власти старались не просто давать количественные данные, а приводили характерные примеры: в Александровском районе учителя раскулачили на следующий день после того, как он помогал конфисковать собственность «других кулаков», а Волжский совет потребовал «ликвидировать учительство как класс». Когда Аболин в апреле 1930 г. рассказал о последнем случае на партийном совещании по народному образованию, делегаты засмеялись{81}.
Насилие и произвол в ходе коллективизации были публично осуждены, но советским учителям доставалось и в повседневной жизни. Одно то, что в мартовском 1930 г. постановлении ЦК партии упомянуты учителя и учительницы, а не просто учителя без указания их пола, говорит об особой уязвимости в зависимости от того, мужчина это или женщина, а также от места работы и политической активности{82}. Исследование притеснений, которым подвергались учительницы, и особенно сексуальных домогательств и изнасилований, показывает, какая нелегкая, а подчас трагическая судьба ждала советских «воительниц» школьного фронта{83}.
Одна из самых жарких дискуссий о сексуальном домогательстве развернулась в ходе расследования самоубийства учительницы В. Ивановой в Западной области. В другом случае, согласно документам следствия, два комсомольских вожака — Погосов и Иванов — грубо надругались над учительницей Образцовой, и «она выстрелом из нагана покончила с собой». Районный чиновник Львов и партийный секретарь Плановщиков, «разъезжая по волости… приставали к учительницам, а подчас и насиловали». В феврале 1929 г. Львов и Плановщиков провели ночь с двумя учительницами — Орловой и Кустовой (первая была дочерью сосланного кулака, а вторая дочерью священника). Когда позже, весной, Львов, движимый похотью, снова явился в эту деревню, Орлова и Кустова спрятались на кухне. Вконец обнаглевший Львов считал себя вправе делать с этими женщинами «чуждого социального происхождения» что хочет. Он заявил: «Я власть, я все могу». Согласно докладу агента НКВД, Кустова после всего произошедшего была на грани самоубийства. В том же докладе указывается, что это лишь один из многих случаев подобного произвола и что «все в округе знают об ужасных делах, которые творят Львов и Плановщиков»{84}.
Из обсуждения в прессе самоубийства Ивановой ее история вырисовывается во всех подробностях, однако было много других случаев произвола местных властей. На Северном Кавказе председатель совета предлагал местным чиновникам «взять к себе переночевать» учительницу. В 1930 г. один пьяный председатель совета разбудил учительницу среди ночи и скомандовал: «Вставай побеседовать со своим начальником». Позже в этом же году сельские руководители в центральной России, по слухам, «использовали учительниц для занятия любовью». Когда двух учительниц изнасиловали, местный профсоюзный комитет обвинили в «замалчивании этих случаев». Деревенский милиционер угрожал арестовать учительницу, если она не займется с ним любовью{85}.

Когда учительница осмеливалась выступить против местных властей или авторитетов, ее часто ждало публичное унижение. В Сибири две еврейки, учительницы, на деревенском сходе услышали антисемитские возгласы и насмешки. Местные власти их жалобы отвергли — якобы ничего такого не было. В другой сибирской деревне учительница призывала крестьян обучаться грамоте, но ей в ответ стали угрожать. И здесь член сельсовета отказал в защите, «прислонившись к стенке, он только посмеивался». В Западной области учительница Чарова, комсомолка, подвергла критике председателя колхоза Марченкова, который в ответ послал ей «письмо похабно-развратного содержания» и распространял «порочащие ее слухи». В Западной области активистку учительницу невзлюбил советский чиновник Ашуров — назвал ее на собрании проституткой и сказал, что «имел с ней половые сношения»{86}.
Женщины, которые отвергали сексуальные домогательства, получали дополнительные неприятности. В Челябинской области глава местной власти уволил учительницу после того, как она отвергла его. В Западной области председатель сельсовета Масекин «начал приставать к учительнице Мишиной с предложением вступить с ним в половую связь». А когда она пожаловалась другому учителю, Масекин и комсомольский секретарь Шведов потребовали увольнения Мишиной, как «не справляющейся с работой»{87}. Сексуальные домогательства были лишь частью несправедливых и откровенно враждебных отношений, которые окружали учительниц, чей образ жизни шел вразрез с традиционными в крестьянской среде представлениями[5].
Перед всем этим учительницы оказывались особенно беззащитными...

Учителя эпохи сталинизма: власть, политика и жизнь школы 1930-х гг.
Можно скачать https://www.libfox.ru/524320-e-tomas-yuing-uchitelya-epohi-stalinizma-vlast-politika-i-zhizn-shkoly-1930-h-gg.html

Большая благодарность lex_divina, за такой изумительный откопанный и сообщенный факт о искренней заботливости коммунистов о крепостных учителях https://historical-fact.livejournal.com/109429.html?thread=2988405#t2988405



Дополнительно о счастии колхозном
«О систематических порках колхозников» https://www.kommersant.ru/doc/1333974
"В Грачевском колхозе уполномоченный РК при допросе подвешивал колхозниц за шею к потолку, продолжал допрашивать полузадушенных, потом на ремне вел к реке, избивал по дороге ногами, ставил на льду на колени и продолжал допрос" письма Шолохова https://lunin812.livejournal.com/125888.html

Tags: книги, образование, рабство в СССР, советская власть
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments