harmful_grumpy (harmfulgrumpy) wrote,
harmful_grumpy
harmfulgrumpy

Дюжина ножей в спину революции. Аркадий Аверченко


Голодные годы в Петрограде. Разделка павшей лошади. 1919. Иван Владимиров. https://e11enai.livejournal.com/54679.html

Черты из жизни рабочего Пантелея Грымзина

Ровно десять лет тому назад рабочий Пантелей Грымзин получил от своего подлого гнусного хозяина кровопийцы поденную плату за 9 часов работы — всего два с полтиной!!! «Ну, что я с этой дрянью сделаю?.. — горько подумал Пантелей, разглядывая на ладони два серебряных рубля и полтину медью... — И жрать хочется, и выпить охота, и подмётки к сапогам нужно подбросить, старые — одна, вишь, дыра... Эх, ты жизнь наша распрокаторжная!!» Зашёл к знакомому сапожнику: тот содрал полтора рубля за пару подмёток.

— Есть ли на тебе крест-то? — саркастически осведомился Пантелей.

Крест, к удивлению ограбленного Пантелея, оказался на своём месте, под блузой, на волосатой груди сапожника. «Ну, вот остался у меня рупь-целковый, — со вздохом подумал Пантелей. — А что на него сделаешь? Эх!..» Пошел и купил на целковый этот полфунта ветчины, коробочку шпрот, булку французскую, полбутылки водки, бутылку пива и десяток папирос, — так разошёлся, что от всех капиталов только четыре копейки и осталось. И когда уселся бедняга Пантелей за свой убогий ужин — так ему тяжко сделалось, так обидно, что чуть не заплакал.

— За что же, за что... — шептали его дрожащие губы. — Почему богачи и эксплуататоры пьют шампанское, ликёры, едят рябчиков и ананасы, а я, кроме простой очищенной, да консервов, да ветчины — света Божьего не вижу... О, если бы только мы, рабочий класс, завоевали себе свободу!.. То-то мы бы пожили по-человечески!..

Однажды, весной 1920 года рабочий Пантелей Грымзин получил свою поденную плату за вторник: всего 2700 рублей. «Что ж я с ними сделаю, - горько подумал Пантелей, шевеля на ладони разноцветные бумажки. — И подмётки к сапогам нужно подбросить, и жрать, и выпить чего-нибудь — смерть хочется!» Зашёл Пантелей к сапожнику, сторговался за две тысячи триста и вышел на улицу с четырьмя сиротливыми сторублёвками. Купил фунт полубелого хлеба, бутылку ситро, осталось 14 целковых... Приценился к десятку папирос, плюнул и отошёл. Дома нарезал хлеба, откупорил ситро, уселся за стол ужинать... и так горько ему сделалось, что чуть не заплакал.

— Почему же, — шептали его дрожащие губы, — почему богачам всё, а нам ничего... Почему богач ест нежную розовую ветчину, объедается шпротами и белыми булками, заливает себе горло настоящей водкой, пенистым пивом, курит папиросы, а я, как пёс какой, должен жевать черствый хлеб и тянуть тошнотворное пойло на сахарине!.. Почему одним всё, другим — ничего?..

Эх, Пантелей, Пантелей... Здорового ты дурака свалял, братец ты мой!.....

* * * * *

Короли у себя дома






 


   Все почему-то думают, что коронованные особы -- это какие-то небожители, у которых на голове алмазная корона, во лбу звезда, а на плечах горностаевая мантия, хвост которой волочится сажени на три сзади.


   Ничего подобного. Я хорошо знаю, что в своей частной, интимной жизни коронованные особы живут так же обывательски просто, как и мы, грешные.


   Например, взять Ленина и Троцкого.


   На официальных приемах и парадах они -- одно"; а в своей домашней обстановке -- совсем другое. Никаких громов, никаких перунов.


   Ну, скажем, вот:


 

* * *



 


   Серенькое московское утро. Кремль. Грановитая палата.


   За чаем мирно сидят Ленин и Троцкий.


   Троцкий, затянутый с утра в щеголеватый френч, обутый в лакированные сапоги со шпорами, с сигарой, вставленной в длинный янтарный мундштук,-- олицетворяет собой главное, сильное, мужское начало в этом удивительном супружеском союзе. Ленин -- madame, представитель подчиняющегося, более слабого, женского, начала.


   И он одет соответственно: затрепанный халатик, на nice нечто вроде платка, потому что в Грановитой палате всегда несколько сыровато, на ногах красные шерстяные чулки от ревматизма и мягкие ковровые туфли.


   Троцкий, посасывая мундштук, совсем, с головой, ушел в газетный лист; Ленин перетирает полотенцем стаканы.


   Молчание. Только самовар напевает свою однообразную вековую песенку.


   -- Налей еще,-- говорит Троцкий, не отрывая глаз от газеты.


   -- Тебе покрепче или послабее?


   Молчание.


   -- Да брось ты свою газету! Вечно уткнет нос так, что его десять раз нужно спрашивать.


   -- Ах, оставь ты меня в покое, матушка! Не до тебя тут.


   -- Ага! Теперь уже не до меня! А когда сманивал меня из-за границы в Россию,-- тогда было до меня!.. Все вы, мужчины, одинаковы.


   -- Поехала!


   Троцкий вскакивает, нервно ходит по палате, потом останавливается. Сердито:


   -- Кременчуг взят. На Киев идут. Понимаешь?


   -- Что ты говоришь! А как же наши доблестные красные полки, авангард мировой революции?..


   -- Доблестные? Да моя бы воля, так я бы эту сволочь...


   -- Левушка... Что за слово...


   -- Э, не до слов теперь, матушка. Кстати: ты транспорт-то со снарядами послала в Курск?


   -- Откуда же я их возьму, когда тот завод не работает, этот бастует... Рожу я тебе их, что ли? Ты вот о чем подумай!


   -- Да? Я должен думать?! Обо всем, да? Муж и воюй, и страну организуй, и то и се, а жена только по диванам валяется да глупейшего Карла Маркса читает? Эти романчики пора уже оставить...


   -- Что ты мне своей организацией глаза колешь?! -- вспылил Ленин, нервно отбрасывая мокрое полотенце.-- Нечего сказать -- организовал страну: по улицам пройти нельзя: или рабочий мертвый лежит, или лошадь дохлая валяется.


   -- А чего ж они, подлецы, не убирают... Я ведь распорядился, Господи! Простой чистоты соблюсти не могут.


   -- Ах, да разве только это? Ведь нам теперь и глаз к соседям не покажи -- засмеют. Устроили страну, нечего сказать; на рынке ни к чему приступу нет -- курица. 8000 рублей, крупа -- 3000, масло... э, да и что там говорить!! Ходишь на рынок, только расстраиваешься.


   -- Ну, что ж... разве я тебе в деньгах отказывал? Не хватает -- можно подпечатать. Ты скажи там, в экспедиции заготовления...


   -- Э, да разве только это. А венгерская социальная революция... Курам на смех! Твой же этот самый придворный поэт во всю глотку кричал:


 


   Мы на горе всем буржуям,


   Мировой пожар раздуем...


 


   Раздули пожар... тоже! Хвалилась синица море зажечь. Ну, с твоей ли головой такой страной управлять, скажи, пожалуйста?!


   -- Замолчишь ли ты, проклятая баба! -- гаркнул Троцкий, стукнув кулаком по столу.-- Не хочешь, не нравится -- скатертью дорога!


   -- Скатертью? -- вскричал Ленин и подбоченился.-- Это куда же скатертью? Куда я теперь поеду, когда, благодаря твоей дурацкой войне, мы со всех сторон окружены? Завлек, поиграл, поиграл, а теперь вышвыриваешь, как старый башмак? Знала бы -- лучше пошла бы за Луначарского.


   Бешеный огонь ревности сверкнул в глазах Троцкого.


   -- Не смей и имени этого соглашателя произносить!! Слышишь? Я знаю, ты ему глазки строишь, и он у тебя до третьего часу ночи просиживает; имей в виду: застану -- искалечу. Это что еще? Слезы? Черт знает что! Каждый день скандал -- чаю не дадут дома спокойно выпить! Ну, довольно! Если меня спросят -- скажи, я поехал принимать парад доблестной Красной Армии. А то, если этих мерзавцев не подтягивать... Поняла? Положи мне папирос в портсигар да платок сунь в карман, чистый! Что у нас сегодня на обед?...................................................................................


   Вот как просто живут коронованные особы.


   Горностай да порфира -- это на людях, а у себя в семье, когда муж до слез обидит,-- можно и в затрапезный шейный платок высморкаться.


Источник: http://az.lib.ru/a/awerchenko_a_t/text_0140.shtml



Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments