harmful_grumpy (harmfulgrumpy) wrote,
harmful_grumpy
harmfulgrumpy

Category:

Дюжина ножей в спину революции. Аркадий Аверченко


Голодные годы в Петрограде. Разделка павшей лошади. 1919. Иван Владимиров. https://e11enai.livejournal.com/54679.html

Черты из жизни рабочего Пантелея Грымзина

Ровно десять лет тому назад рабочий Пантелей Грымзин получил от своего подлого гнусного хозяина кровопийцы поденную плату за 9 часов работы — всего два с полтиной!!! «Ну, что я с этой дрянью сделаю?.. — горько подумал Пантелей, разглядывая на ладони два серебряных рубля и полтину медью... — И жрать хочется, и выпить охота, и подмётки к сапогам нужно подбросить, старые — одна, вишь, дыра... Эх, ты жизнь наша распрокаторжная!!» Зашёл к знакомому сапожнику: тот содрал полтора рубля за пару подмёток.

— Есть ли на тебе крест-то? — саркастически осведомился Пантелей.

Крест, к удивлению ограбленного Пантелея, оказался на своём месте, под блузой, на волосатой груди сапожника. «Ну, вот остался у меня рупь-целковый, — со вздохом подумал Пантелей. — А что на него сделаешь? Эх!..» Пошел и купил на целковый этот полфунта ветчины, коробочку шпрот, булку французскую, полбутылки водки, бутылку пива и десяток папирос, — так разошёлся, что от всех капиталов только четыре копейки и осталось. И когда уселся бедняга Пантелей за свой убогий ужин — так ему тяжко сделалось, так обидно, что чуть не заплакал.

— За что же, за что... — шептали его дрожащие губы. — Почему богачи и эксплуататоры пьют шампанское, ликёры, едят рябчиков и ананасы, а я, кроме простой очищенной, да консервов, да ветчины — света Божьего не вижу... О, если бы только мы, рабочий класс, завоевали себе свободу!.. То-то мы бы пожили по-человечески!..

Однажды, весной 1920 года рабочий Пантелей Грымзин получил свою поденную плату за вторник: всего 2700 рублей. «Что ж я с ними сделаю, - горько подумал Пантелей, шевеля на ладони разноцветные бумажки. — И подмётки к сапогам нужно подбросить, и жрать, и выпить чего-нибудь — смерть хочется!» Зашёл Пантелей к сапожнику, сторговался за две тысячи триста и вышел на улицу с четырьмя сиротливыми сторублёвками. Купил фунт полубелого хлеба, бутылку ситро, осталось 14 целковых... Приценился к десятку папирос, плюнул и отошёл. Дома нарезал хлеба, откупорил ситро, уселся за стол ужинать... и так горько ему сделалось, что чуть не заплакал.

— Почему же, — шептали его дрожащие губы, — почему богачам всё, а нам ничего... Почему богач ест нежную розовую ветчину, объедается шпротами и белыми булками, заливает себе горло настоящей водкой, пенистым пивом, курит папиросы, а я, как пёс какой, должен жевать черствый хлеб и тянуть тошнотворное пойло на сахарине!.. Почему одним всё, другим — ничего?..

Эх, Пантелей, Пантелей... Здорового ты дурака свалял, братец ты мой!.....

* * * * *

Короли у себя дома






 


   Все почему-то думают, что коронованные особы -- это какие-то небожители, у которых на голове алмазная корона, во лбу звезда, а на плечах горностаевая мантия, хвост которой волочится сажени на три сзади.


   Ничего подобного. Я хорошо знаю, что в своей частной, интимной жизни коронованные особы живут так же обывательски просто, как и мы, грешные.


   Например, взять Ленина и Троцкого.


   На официальных приемах и парадах они -- одно"; а в своей домашней обстановке -- совсем другое. Никаких громов, никаких перунов.


   Ну, скажем, вот:


 

* * *



 


   Серенькое московское утро. Кремль. Грановитая палата.


   За чаем мирно сидят Ленин и Троцкий.


   Троцкий, затянутый с утра в щеголеватый френч, обутый в лакированные сапоги со шпорами, с сигарой, вставленной в длинный янтарный мундштук,-- олицетворяет собой главное, сильное, мужское начало в этом удивительном супружеском союзе. Ленин -- madame, представитель подчиняющегося, более слабого, женского, начала.


   И он одет соответственно: затрепанный халатик, на nice нечто вроде платка, потому что в Грановитой палате всегда несколько сыровато, на ногах красные шерстяные чулки от ревматизма и мягкие ковровые туфли.


   Троцкий, посасывая мундштук, совсем, с головой, ушел в газетный лист; Ленин перетирает полотенцем стаканы.


   Молчание. Только самовар напевает свою однообразную вековую песенку.


   -- Налей еще,-- говорит Троцкий, не отрывая глаз от газеты.


   -- Тебе покрепче или послабее?


   Молчание.


   -- Да брось ты свою газету! Вечно уткнет нос так, что его десять раз нужно спрашивать.


   -- Ах, оставь ты меня в покое, матушка! Не до тебя тут.


   -- Ага! Теперь уже не до меня! А когда сманивал меня из-за границы в Россию,-- тогда было до меня!.. Все вы, мужчины, одинаковы.


   -- Поехала!


   Троцкий вскакивает, нервно ходит по палате, потом останавливается. Сердито:


   -- Кременчуг взят. На Киев идут. Понимаешь?


   -- Что ты говоришь! А как же наши доблестные красные полки, авангард мировой революции?..


   -- Доблестные? Да моя бы воля, так я бы эту сволочь...


   -- Левушка... Что за слово...


   -- Э, не до слов теперь, матушка. Кстати: ты транспорт-то со снарядами послала в Курск?


   -- Откуда же я их возьму, когда тот завод не работает, этот бастует... Рожу я тебе их, что ли? Ты вот о чем подумай!


   -- Да? Я должен думать?! Обо всем, да? Муж и воюй, и страну организуй, и то и се, а жена только по диванам валяется да глупейшего Карла Маркса читает? Эти романчики пора уже оставить...


   -- Что ты мне своей организацией глаза колешь?! -- вспылил Ленин, нервно отбрасывая мокрое полотенце.-- Нечего сказать -- организовал страну: по улицам пройти нельзя: или рабочий мертвый лежит, или лошадь дохлая валяется.


   -- А чего ж они, подлецы, не убирают... Я ведь распорядился, Господи! Простой чистоты соблюсти не могут.


   -- Ах, да разве только это? Ведь нам теперь и глаз к соседям не покажи -- засмеют. Устроили страну, нечего сказать; на рынке ни к чему приступу нет -- курица. 8000 рублей, крупа -- 3000, масло... э, да и что там говорить!! Ходишь на рынок, только расстраиваешься.


   -- Ну, что ж... разве я тебе в деньгах отказывал? Не хватает -- можно подпечатать. Ты скажи там, в экспедиции заготовления...


   -- Э, да разве только это. А венгерская социальная революция... Курам на смех! Твой же этот самый придворный поэт во всю глотку кричал:


 


   Мы на горе всем буржуям,


   Мировой пожар раздуем...


 


   Раздули пожар... тоже! Хвалилась синица море зажечь. Ну, с твоей ли головой такой страной управлять, скажи, пожалуйста?!


   -- Замолчишь ли ты, проклятая баба! -- гаркнул Троцкий, стукнув кулаком по столу.-- Не хочешь, не нравится -- скатертью дорога!


   -- Скатертью? -- вскричал Ленин и подбоченился.-- Это куда же скатертью? Куда я теперь поеду, когда, благодаря твоей дурацкой войне, мы со всех сторон окружены? Завлек, поиграл, поиграл, а теперь вышвыриваешь, как старый башмак? Знала бы -- лучше пошла бы за Луначарского.


   Бешеный огонь ревности сверкнул в глазах Троцкого.


   -- Не смей и имени этого соглашателя произносить!! Слышишь? Я знаю, ты ему глазки строишь, и он у тебя до третьего часу ночи просиживает; имей в виду: застану -- искалечу. Это что еще? Слезы? Черт знает что! Каждый день скандал -- чаю не дадут дома спокойно выпить! Ну, довольно! Если меня спросят -- скажи, я поехал принимать парад доблестной Красной Армии. А то, если этих мерзавцев не подтягивать... Поняла? Положи мне папирос в портсигар да платок сунь в карман, чистый! Что у нас сегодня на обед?...................................................................................


   Вот как просто живут коронованные особы.


   Горностай да порфира -- это на людях, а у себя в семье, когда муж до слез обидит,-- можно и в затрапезный шейный платок высморкаться.


Источник: http://az.lib.ru/a/awerchenko_a_t/text_0140.shtml



Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments