harmful_grumpy (harmfulgrumpy) wrote,
harmful_grumpy
harmfulgrumpy

Category:

Анатолий Федорович Кони, о его записках и доживании при коммунистах 1918-1927 г.г., часть 2


7 декабря 1896 г. Кони избрали почётным академиком за заслуги на государственной службе.
Параллельно Кони занимался литературной деятельностью. Большой популярностью пользовались его очерки о Ф.М. Достоевском, А.П. Чехове, А.С. Пушкине. 8 января 1900 г. он был избран почётным членом Академии наук по разряду изящной словесности. В 1901 г. – награждён Академией наук пушкинской золотой медалью.

В 1907 г. в период затухания первой русской революции Кони был назначен членом Государственного совета с оставлением звания сенатора. В 1910 г. ему был присвоен чин действительного тайного советника (один из высших чинов, соответствующий примерно генерал-майору). Но это был закат его деятельности. А.Ф. Кони всё меньше занимался государственными делами, и всё больше писал. Его литературные произведения в основном являются мемуарными, тем более, что ему было, о чём рассказать и кого вспомнить. В общей сложности при его жизни вышло в свет 4 тома мемуаров «На жизненном пути».

Февральскую революцию 1917 г. Кони воспринял, как должное и неизбежное. Впрочем, активисты февраля отнюдь не считали Кони своим,  он всю свою жизнь служил царизму.Но о нём вспомнили. В мае 1917 г. Кони был назначен Временным правительством первоприсутствующим в общем собрании кассационных департаментов сената.

Октябрьскую революцию 1917 года он принял в целом благосклонно. Вскоре после прихода к власти большевиков, Кони попросил о встрече с А. В. Луначарским. Чувствовал себя он в то время плохо и попросил Луначарского приехать к нему домой.Вот, что он сказал ему, по словам Луначарского: «Может быть, я очень ошибаюсь. Мне кажется, что последний переворот действительно великий переворот. Я совсем не знаю, почти абсолютно никого не знаю, ну, никак не знаю ни одного из ваших деятелей, разве только понаслышке, по статьям, но я чувствую в воздухе присутствие действительно сильной власти. Да, если революция не создаст диктатуры — диктатуры какой-то мощной организации, тогда мы, вероятно, вступим в смутное время, которому ни конца, ни края не видно и из которого бог знает, что выйдет, может быть даже и крушение России. …».

Однако от большевиков он не получил ни должностей, ни званий, ни почестей. Вообще долгое время жизнь Кони при большевиках идеализировалась. При большевиках у Кони начались серьёзные неприятности. Осенью 1919 года Петроград стоял на грани поражения. Войска генерала Н.Н. Юденича вплотную подошли к городу. Одновременно планировалось восстание офицеров в самом городе. Возглавлял штаб восстания полковник В.Г. Люндеквист (бывший начальник штаба 7-й армии). Сотрудникам ВЧК удалось раскрыть заговор и в дело вступил знаменитый принцип «лучше схватить сто невинных, чем упустить одного невиновного». 23 октября 1919 г. чекисты провели обыск на квартире Кони, а самого Кони доставили в ВЧК, на Гороховую 2. Изъятые вещи имели скорее историческое значение, и уж, конечно, никакого отношения к заговору совершенно точно не имели, впрочем, как и сам Кони. Кроме того, у Кони изъяли 10 тысяч рублей, оставив ему 118 рублей, на которые в то время практически ничего нельзя было купить. Строго говоря, его жизнь висела на волоске. Называя вещи своими именами его обрекли на голод.


кадр из фильма "Рожденная революцией", товарищи из ЧК. Кондратьев (не тот)

Согласно сохранившемуся протоколу, составленному неким комиссаром ВЧК Кондратьевым, "задержанный гражданин Кони Анатолий" был доставлен "куда следует" (по-видимому, на Гороховую, 2).
В протоколе были перечислены и изъятые у задержанного ценности:

  • золотая медаль "От Академии наук";

  • золотая Пушкинская медаль (именная!);

  • еще одна такая же медаль;

  • серебряная медаль в честь 100-летия Министерства финансов;

  • такая же в честь 100-летия Министерства юстиции;

  • такая же в честь 100-летия Московского университета, принадлежавшая ранее профессору П. А. Плетневу (первому биографу Пушкина, многолетнему ректору столичного университета) и переданная затем его вдовой Анатолию Федоровичу;

  • такая же медаль к открытию памятника Александру II в Москве;

  • медаль с изображением памятника Лютеру в Вормсе;

  • бронзовые медали с изображением Гёте и Шиллера;

  • брелок, поднесенный Кони Александровским лицеем;

  • брелок, поднесенный мировыми судьями;

  • брелок, поднесенный литературно-художественным кружком имени Я. П. Полонского;

  • золотой юбилейный значок доктора уголовного права;

  • серебряный жетон "Вестника Европы";

  • юбилейный медальон благотворительного общества "Трудовая помощь".

Перечень изъятых ценностей говорит сам за себя. Все они, без исключения, имели мемориальный характер и являлись уникальными историческими реликвиями, подлинная ценность которых для культуры, для общества несопоставима ни с какой номинальной их стоимостью.
Никаких других сокровищ (если не считать книг библиотеки, но они ЧК не интересовали) в "буржуазной квартире" бывшего сенатора обнаружено не было, да их и не существовало, потому что он со студенческой скамьи жил только своими трудами и накопительством, каким бы то ни было, никогда не занимался. Ни золото, ни бриллианты ему были не нужны.
24 октября Кони был освобожден из-под ареста. Остается, правда, неясным, кто конкретно распорядился о его аресте и от кого исходило распоряжение о его освобождении на следующий же день. Во всяком случае во всей этой истории Петроградская ЧК проявила себя обычным образом.
Домой из комендатуры Кони вернулся налегке. Все, что находилось при нем, включая паспорт, тоже осталось "где положено", а потому, придя немного в себя от шока, Кони пишет письмо "гражданину коменданту Возе":
"Покорнейше прошу Вашего распоряжения о передаче подательнице сего оставленных мною вчера в комендатуре вещей, взятых мною с собою при моем аресте.
Вместе с [неразб.] очень прошу Вас, согласно Вашему вчерашнему обещанию, способствовать выдаче мне обратно [изъятых] у меня документов и моего личного паспорта, удостоверений о моей службе и т.п., а также записной книжки, без коих я не могу беспрепятственно следовать по улицам, а также иметь адресные и телефонные сведения о знакомых и необходимые мне ввиду моего преклонного возраста и болезненного состояния [...], и наличных у меня лишь 118 р., я просил бы Вашего [содействия] о выдаче мне [взятых] при аресте у меня денег, всего или, в крайнем случае, суммы в 10 т. р.
Исполнением настоящей моей просьбы Вы меня премного обяжете".
Надо иметь в виду, что деньги были уже совершенно обесценены и 10 тысяч рублей-это небольшая сумма, а 118 руб. - просто гроши. К примеру, один экземпляр журнала "Былое" стоил 100 рублей.
Следующее письмо - "председателю Чрезвычайной следственной комиссии гражданину Бакаеву" (Кони назвал ЧК не совсем точно - видимо, по аналогии с Чрезвычайной следственной комиссией для расследования преступлений самодержавия, учрежденной Временным правительством.):
"При освобождении моем, 24 октября с. г., из-под ареста - просьба моя о возвращении изъятых у меня при обыске вещей была признана Вами уважительной и был дан ордер об ее удовлетворении (за исключением цепи мирового судьи), которое, однако, не состоялось.
[...] Обращаюсь к Вам с просьбой осуществить первоначальное распоряжение Ваше и тем самым избавить меня от совершенно незаслуженного мною лишения предметов, составляющих воспоминание о моих литературных и ученых трудах и об общественной деятельности.
Профессор, академик Академии наук А. Кони. № ордера был 2087. С указанием на ордер № 9871".
Кони абсолютно точен в своей ссылке на документы. 25 октября, на официальном бланке Чрезвычайной комиссии, был выписан ордер за № 2087 такого содержания:
"Возвратить по ордеру № 9871 (по которому Кони был арестован. - В. С.)... гр. Кони мундира сенаторских 2,
брелоки, медали, медную цепь (мирового судьи. - В. С.) конфисковать, квитанция №6431".
Казалось бы, все ясно. Однако хлопоты о возврате изъятых вещей растянулись почти на полгода.
27 ноября 1919 года, то есть по прошествии уже месяца и двух дней после выдачи ордера за № 2087, ценности все еще не были возвращены. Отдел общих дел Комиссариата народного просвещения, куда Кони обратился за помощью и содействием, на своем официальном бланке отправил письмо в исполком Петросовета. В соответствии с "Положением о Всероссийской и местных чрезвычайных комиссиях", утвержденным Президиумом ВЦИК 28 октября 1918 года, местные чрезвычайные комиссии комплектовались местными Советами или их исполкомами на равных правах с остальными их отделами, причем члены местных ЧК назначались и отзывались исполкомами. Отсюда и обращение в исполком Петросовета, а не в ЧК непосредственно.

"Отделу народного образования при Петроградском городском Совдепе, - говорилось в нем, - известно, что вещи, отобранные у известного общественного деятеля и почетного академика А. Ф. Кони при его аресте, до сих пор не возвращены, несмотря на ордер ЧК за № 2087.
Академик А. Ф. Кони является популярнейшим общественным деятелем, работающим с давних пор в тесном контакте с Наркомпросом и сыгравшим видную роль при демократизации преподавания. Читая лекции во многих высших учебных заведениях, в Пролеткульте и пролетарском железнодорожном политехникуме, он всюду пользуется огромной популярностью в пролетарских аудиториях.
Имея в виду все вышесказанное, Компрос убедительно просит вернуть А. Ф. Кони отобранные вещи и медали, которые представляют из себя ценность исключительно как память о научной деятельности".
Подписал документ товарищ народного комиссара по просвещению 3. Гринберг.
В ответ на это обращение появляется новый документ - "Служебная записка" на бланке члена коллегий Отдела управления Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. Текст предельно краток:
"Тов. Беляеву. С максимальной внимательностью прошу установить причины недоразумения с очень уважаемым А. Ф. Кони и о результатах поставить меня в известность.
Б. Каплун".
Время идет, но дело ни с места. Появляются на свет лишь всё новые и новые "авторитетные" бумаги.
"РСФСР. Союз коммун Северной области. Отдел советского управления Комиссариата по внутренним делам (площадь Урицкого, 6). 11 декабря 1919 года.
Удостоверение
Настоящее дано сотруднице Отдела управления при Петроградском Совете рабочих и красноармейских депутатов тов. Марии Карловне Ойям в том, что она командируется по делу об отобрании вещей у почетного академика А. Ф. Кони.
Вследствие изложенного Отдел управления Петроградского Совета просит все учреждения и лиц оказывать тов. Ойям всяческое содействие и не чинить никаких препятствий при исполнении ею служебных обязанностей, что подписью и приложением печати удостоверяется". (Подпись того же Б. Каплуна.)
Для выполнения возложенной на нее миссии М. К. Ойям отправляется в ЧК, где 15 декабря получает на руки распоряжение за № 2761, подписанное членом президиума, дежурным секретарем и заверенное круглой печатью, которое гласит:
"Возвратить по ордеру... гр. Ойям М. К. по доверенности Кони А. Ф. вещи по квитанции № 6431".
Однако тут выясняется, что вещей А. Ф. Кони в кладовой ЧК... нет: они якобы отправлены в Народный банк. Б. Каплун срочно пишет заместителю комиссара Народного банка:
"Согласно личным с вами переговорам вчера по телефону, направляю к вам сотрудницу информационно-инструкторского подотдела товарища М. К. Ойям для дачи сведений по вопросу о розыске личных наградных знаков профессора А. Кони, сданных в Народный банк Петроградской губчека. К сожалению, № документа, по которому были сданы эти знаки, установить не представляется возможным"...
Прошло почти три месяца после злополучного обыска, а Кони все еще продолжал хлопоты. 14 января 1920 года он направил письмо, судя по обращению и содержанию, Б. Каплуну о том, что изъятые у него вещи Народный банк может "разыскать, лишь получив из кладовой ЧК указание о времени их отправления и № ящика, в котором они препровождены".
Однако, сообщал Анатолий Федорович, получить эти сведения до сих пор не удалось. "Я писал в Народный банк, прося, в случае необходимости, пригласить меня для помощи в разыскании вещей, по большей части именных, но служащей у Вас М. К. Ойям (в оригинале - Оям. - В. С.), любезно принявшей на себя труд в наведении справок, указали на необходимость присутствовать [ ?] делегатам от Управления Петроградского Совета и ЧК - на этом дело, почти у самой цели, и остановилось. [Надеюсь], что вы не откажете мне в дальнейшем и окончательном [неразб.], и извините за беспокойство..."
Но ни "дальнейшего", ни "окончательного" не было. В деле "Материалы о реквизиции ценных вещей" (архив Кони в рукописном отделе ИРЛИ) помимо приведенных имеются еще лишь две бумажки. Одна из них, неизвестно кому адресованная, без даты, а главное, невразумительная, такого содержания:
"Вещи, превышающие вес 16 золотников (т. е. 68 граммов. - В. С.), гр. А. Ф. Кони в б[ывшем] Волжско-Кам[ском] комм[ерческом] ба[нке] изъято на основании постановления Нар. ком. фин. от 29 апреля с. г. [1919?] для [зачисления] в доход казны. Комиссар (подпись). Ревизор (подпись). Контролер (подпись)".
На другом листе бумаги, чистом, без "фирмы", от руки написано: "Дело о реквизиции у Кони. Архив. Дело прекратить. Б. Каплун. 4/III.20".
Этим все и кончилось. История исчезновения мемориальных вещей Кони так и осталась покрыта тайной.
«Я помню, – пишет Немирович-Данченко, – как А<натолий> Ф<едорович> у нас в Доме Литераторов жаловался на варварский обыск, произведенный у него этими одичавшими буйволами. Они не только переворошили все его книги, совершенно изгадив некоторые издания. Все записки, манускрипты, дневники, заметки, памятные листки, приведенные им в строгий порядок, были разбросаны, перемешаны, затоптаны.

Надо отдать справедливость Анатолию Федоровичу! Он не изводился малодушными, впрочем, ни к чему не ведущими жалобами. Он с величайшим достоинством переносил все невзгоды того времени».


Через полтора года красные вожди заинтересовались «красным прокурором» снова. 8 марта 1921г. управляющий делами Совнаркома Н.П.Горбунов по поручению Ленина отправил Луначарскому «секретное отношение за № 2244», в котором говорилось: «Посылаю Вам при этом список ученых. Владимир Ильич очень интересуется этой группой и просит Вас дать характеристики известных Вам из этого списка ученых, инженеров, литераторов и пр.». В списке значились: академики В.А.Стеклов, А.Ф.Иоффе, А.Ф.Кони, С.Ф.Платонов, Ф.И.Щербацкий, В.М.Бехтерев, А.Н.Бенуа, художник Б.М.Кустодиев, архитекторы В.А.Щуко, И.А.Фомин, поэт А.А.Блок и др.

К чести Луначарского, обо всех этих людях он отозвался в ответном письме благоприятно и тем самым, вероятно, спас их от затевавшихся «вождем мирового пролетариата» репрессий. О Кони он написал так:
«Академик Кони – пожелал познакомиться со мною еще в начале 1919г. Мы имели с ним большой разговор, в котором и высказался чрезвычайно дружески по отношению к новому режиму, от души желал успеха новой России, говоря, что только такой «свирепо-радикальный» переворот и переход власти в руки одновременно смелых и близких народу людей и в то же время знающих, что в России силой авторитета ничего не сделаешь, – был единственным выходом из создавшегося положения. Кони говорил мне тогда: «Между монархией и большевизмом решительно ничего жизнеспособного не вижу». С тех пор Кони принимал участие в качестве лектора в разных наших учебных заведениях, например, в Институте живого слова, выступал с разными воспоминаниями и окрашивал их неизменно в более или менее симпатичный для Советской власти дух».

«Невольник» чести
Такое чересчур пристальное внимание – и вообще совсем непочтительное отношение советских правителей к старому юристу плохо согласуется с уверениями советских «кониведов» и некоторых мемуаристов, будто у Кони с новым режимом был полный альянс. Даже несмотря на то, что Кони, как пишет историк С.А.Высотский, помогал «новой судебной власти», пообещал после свидания с ее представителями «консультировать по особо сложным делам, читать лекции юристам» и даже написал комментарий к первому уголовному кодексу РСФСР, он явно мешал правительству, был чем-то вроде соринки в глазу, раздражал своим «докучливым» стремлением нести, по выспреннему выражению его биографов, «сокровища своих знаний в гущу народа».
Вряд ли у большевиков было намерение заключать его в тюрьму или тем более расстреливать. Но когда в ВЧК готовились списки «пассажиров» будущего «философского парохода», власти наверняка подумывали о том, чтобы включить в эти списки и Кони. Секретная записка Луначарского, по-видимому, уберегла его от этого. Тогда правительство стало действовать по-другому. Советские биографы Кони и мемуаристы хором твердят, что красные вожди не раз предлагали ему выехать за границу на лечение. С учетом того, что в то же самое время (например, в 1921г.) далеко не всем деятелям культуры, страстно желавшим уехать за рубеж, удавалось это сделать – последнее слово оставалось за ВЧК, – подобные предложения не могут расцениваться иначе, кроме как попытки «мягкой», «ненавязчивой», «интеллигентной» ссылки. При всем своем «заборном» и «зоологическом», как выражался Бунин, цинизме большевистская власть все же не могла не считаться с возрастом и едва ли не всемирной известностью «старого оппортуниста».
Однако Кони от этих предложений неизменно и наотрез отказывался. По словам его советских биографов, он «понимал, что в его возрасте это значило бы навсегда покинуть Россию. Сохранилась записка, разбитая на две колонки – «за» и «против» поездки. <…> И вот что говорило «против»: «Переехав за границу, я обрекал бы себя на тяжкую тоску по родине и оставлял бы в России дорогих мне людей». Кони не мог «покинуть родину навсегда и в ее судьбе не принимать никакого участия». Его вдохновляла мысль о творческом труде во имя просвещения народа, только что завоевавшего свободу».
«Вдохновляла» ли его такая мысль на самом деле, сказать трудно. Но в любом случае подлинные причины отказа Кони покинуть Россию нам неизвестны. Немирович-Данченко предполагал, что «не одно недомогание и сломанная нога удерживали его в Советской России. Ведь любая кафедра за рубежом была бы ему предложена, пожелай он только. Его привязывали к Петербургу и любимые книги, с которыми он сжился, как со старыми и верными друзьями. Любимые книги и дневники и записки его драгоценнейш<его> архива. Но, понятно, большевицкие Неуважай-Корыты никак не могли понять и оценить таких привязанностей». Советские историки, естественно, настаивали на том, что новый режим, несмотря на все «эксцессы революции», в своей основе был близок душе старого юриста. Например, В.Н.Сашонко писал, что «вопрос о том, с кем быть ему после революции, разрешен был для него, собственно, еще задолго до Октября – разрешен всей его жизнью, всеми его поступками и делами».
Tags: мемуары, советское, юридические хитрости
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments