harmful_grumpy (harmfulgrumpy) wrote,
harmful_grumpy
harmfulgrumpy

Categories:

Костомаров. Скотской бунт, ч. 2

Оригинал взят у oboguev в Скотской бунт, ч. 2
(Начало: часть 1.)


Бараны метались из стороны в сторону, наталкиваясь лбами один на
другого. Такое смятение между скотами разных пород увидали свиньи,
двигавшиеся с противоположной стороны по дороге, ведущей из поля в
село. Сразу обуял их революционных дух, вероятно, проникший в
свинское общество заранее. Кабаны, вырывая землю клыками, забегали
вперед и повернули по дороге, ведущей прямо к господской усадьбе,
а за кабанами все хрюкающее стадо побежало по той же дороге и
подняло такую пыль, что за ней нельзя было видеть солнца.


Омелько, увидавши тревогу между скотами, бросился по дороге, по
которой бежали свиньи, и думал с них начать укрощение мятежников.
Разумея хрюкающую речь, Омелько услыхал, что кабаны возбуждали
прочих свиней не отставать от иных скотов, восставших против
невыносимой власти человека.


До ушей Омелька доходили возбудительные припоминания о
засмоленных к рождественскому празднику кабанах, о щетинах,
вырванных из спин живых свиней, о заколотых в разные времена
поросятах. Толстая свинья хрюкала об оскорблениях, которые наносит
человек свинской породе, обзывая свинством то, что ему кажется
противным. Другая свинья, бежавшая с нею рядом, отвечала: «это еще
ничего, а хуже то, что человек, презирая свиней и ругаясь над их
свойствами, колет их на сало, приготавливает из свиного мяса
окорока и колбасы. Мясо и сало наше тиранам по вкусу приходятся.
Живую свинью они хуже всякой иной твари считают, а зарезанной
свинье честь пуще, чем другим, воздают, как будто в поругание над
нашим свинским родом».


Так, бегучи по дороге к господской усадьбе, хрюкали свиньи,
возбуждая одна в другой ненависть к человеку.


— С чего будем начинать? — спрашивали они друг у
друга, когда уже до господской усадьбы оставалось недалеко.


— Наше дело — землю рыть, — отвечали другие. —
Повалим прямо в господский сад; там у господ есть огородные овощи.
Все грядки изроем. Потом ворвемся в господский цветник, что
господа устроили около хором себе на утеху: все там кверху дном
перевернем, по-свински! Пусть у людей надолго останется об этом
саде и цветнике память, что там свиньи побывали!


Омелько, несколько минут бежавший рядом со свиньями, все еще не
теряя надежды удержать их набег и завернуть свинское стадо назад,
решительно отказался от своего намерения после того, как один из
кабанов грозил заколоть его клыками. Омелько сам свернул с дороги
и побежал по прямому направлению к усадьбе полем.


Как только Омелько явился в господском дворе и принес туда весть
о всеобщем поголовном восстании скотов, я с двумя своими сыновьями
отправился на вышку, построенную на здании господского дома, и
смотрел в зрительную трубу. Сначала взбунтовавшиеся скоты,
устремлявшиеся к усадьбе, мне показались тучей, потом полчища их
стали обозначаться яснее. В мою зрительную трубу увидал я, как
лошади, бегучи, по временам брыкали, а быки выпучивали вперед свои
рогатые головы. И те, и другие, как видно, тешились в воображении,
как они будут нас лягать и бодать.


Уже те и другие были недалеко от усадьбы. Овцы с козами стояли у
оврага, как бы в раздумье, что им делать, и только блеяли и
мекекали. Сбежавши с вышки в дом, я мимоходом глянул в окно,
выходившее в сад, и увидал, что свиньи уже вторгнулись туда через
то место, где деревянный забор, ограждавший сад, был разрушен и
оставался неисправленным. Одни с неистовством опустошали грядки с
картофелем, репой, морковью и другими овощами, и жадно пожирали
коренья, другие, опередивши остальных, ворвались уже в цветник,
расположенный под самой стеной господского дома, где находились
окна, через которые я смотрел: я видел, как нахальные свиньи
своими рылами вывертывали из земли розаны, лилии и пионы.


Я побежал в комнату, где у меня хранилось оружие, взял для себя и
для своих двух сыновей по ружью, кроме того, роздал по ружью
каждому из прислуги и вышел на крыльцо, обращенное к дворовым
воротам. Я приказал запереть ворота и калитки, ведущие во двор с
наружной стороны. Самое слабое у нас место было в саду, куда уже
прошли свиньи, и опасно казалось, чтоб и прочие скоты не
устремились туда же, но нам подавало последнюю надежду, что, если
б им удалось овладеть садом, то в нашем владении оставался еще
двор, куда из сада проникнуть неприятелю было невозможно иначе,
как разве обративши в развалины здание господского дома,
отделявшее двор от сада.


Входя в дом за ружьями, я дал приказание одному служителю
съездить верхом за город, отстоявший от нашего города на
пятнадцать верст, и просить исправника распорядиться о присылке
воинской силы для укрощения мятежа. Мера эта не удалась. Едва мой
посыльный, взявши верхового коня, выехал за ворота, как этот конь
сбросил с себя своего седока и убежал к мятежным лошадям.


У меня было немало собак. Я иногда езжал на охоту. Собаки, как и
следовало было ожидать, судя по состоявшейся об их породе
репутации, не показывали ни малейшей наклонности пристать к
мятежу. На них мы положились. Но их надобно было разделить на два
отряда: один отправить в сад, чтобы, если можно будет, выгнать
оттуда свиней, другой — поставить стеречь вход в ворота и отбивать
напор скотов, если бы те стали овладевать этим входом. Ограда
около двора была кирпичная, но не высокая.


Лошади, поднимаясь на дыбы, уже зацепляли передними ногами
окраину ограды и показывали нам через нее свои злобные морды, но
не в силах были перепрыгнуть через ограду.


На крыльцо ко мне прибежала женщина с новым угрожающим известием.
На птичном дворе вспыхнул бунт. Первые поднялись гуси. Кто знает,
какими путями проник к ним на птичий двор мятежный дух, уже
охвативший четвероногих домашних животных, только гуси своим
змееподобным шипением обличили злой умысел — ущипнуть птичницу.
Едва та успела шагнуть к воротам птичного двора, как послышалось
либеральничающее кахтанье уток, которые при этом с таким нахальным
видом переваливались с боку на бок, как будто хотели сказать: «да
нам теперь и человек нипочем!» За ними индюки, распустивши
надменно хвосты свои, собирали вокруг себя индеек и разом с ними
загорланили таким диким криком, как будто хотели им кого-то
испугать.


Большой петух огненного цвета подал своим крикливым голосом
возмутительный сигнал, вслед за ним закукарекали другие петухи,
закудахтали куры, и все курное общество начало подлетывать, то
усаживаясь на жердях хлева, то слетая оттуда на землю.


Омелько, заглянувши в куриный хлев, услыхал, что куры, подняв
крыло восстания, грозят клевать людей в отмщение за всех
зарезанных поваром кур и цыплят, за все отнятые у наседок яйца.


Получивши такое известие, мы недолго оставались на крыльце. Я
заметил, что мы стали слишком низко, и что нам надлежало бы
избрать другую, более возвышенную позицию. Оглядывая кругом наш
двор, я сообразил, что на всем его пространстве нет выше пункта,
как деревянная башня, служившая голубятней, и мы, сошедши с
домового крыльца, направили к ней шаги свои, решаясь взойти на ее
высоты и там отбиваться до тех пор, пока нас или не достанут
оттуда и не растерзают взбунтовавшиеся животные, или пока нас не
избавит от гибели какой-нибудь непредвиденный случай. Но на пути к
голубятне встретило нас неожиданное явление: четыре кота сидело
вместе на земле: двое из них были из господского дома и один,
претолстый котище белой масти с большими черными пятнами на спине
и на брюхе, любимец женской прислуги, большой мышеядец,
приобретший себе громкую славу во всем дворе победами над
огромными крысами.


Этот кот, всегда ласковый, приветливый, всегда нежно около
человека мурлычущий и трущийся, теперь, ни с сего ни с того, сидя
посреди двора с другими котами, устремил на нас такие зловещие
взоры, что, казалось, готовился броситься нам в лицо с выпущенными
когтями.


Собаки не внушали нам подозрений в измене, но о кошачьей породе
издавна сложились иные мнения.


Так вот и казалось, что этот домашний наш кот, в критическую для
нас минуту опасности от врагов, сыграет с нами такую роль, какую
когда-то сыграл Мазепа с Петром Великим. Мы невольно остановились,
увидя перед собой кошачью группу, но мой меньший сын, не думая
долго, свистнул на собак и, указавши им на котов, крикнул: «ату
их!» Собаки бросились на котов, а те в испуге бросились в разные
стороны. Я видел, как толстый пестрый кот полез по одному столбу
из поддерживающих крыльцо дома и, уцепившись когтями за стенку
столба, оборачивал голову назад и глядел угрожающими глазами на
собаку, хотевшую достать его, испуская вместе с тем звуки,
свойственные кошачьей породе в минуты гнева и раздражения.


Дошли мы до голубятни, стали всходить наверх по узкой лестнице;
тут стали на нас налетать голуби, как будто намеревались нас
задеть крыльями и клюнуть клювом. Мы стали от них отмахиваться,
подозревая, что и эти птицы, кроткие и нежные, какими привыкли мы
их считать, также увлеклись мятежным духом, овладевавшим все и
четвероногое, и двуногое царство подвластных человеку животных; и
они, казалось нам, вспомнили те горькие для них минуты, когда к
ним на голубятню появлялся повар с своим убийственным ножом искать
голубят на жаркое.


У вас в великороссийских губерниях голубей не едят, и если бы там
у вас произошел такой бунт домашних тварей против человека, то вы
бы со стороны голубей были совершенно застрахованы от всякой
опасности. Впрочем, и у нас, в описываемые минуты, голуби не
показали продолжительной вражды к человеку. Мой меньшой сын
выстрелил из пистолета, и голуби разлетелись. Тогда мы
беспрепятственно заняли высоты голубятни и смотрели оттуда на
огромное полчище рогатого скота и лошадей, облегавшее нашу
усадьбу. От рева, визга и ржанья во дворе невозможно было ни
говорить, ни слушать.


Омелько, выбежавши из птичьего двора, метался по двору, как
угорелый; видно было, что и он, как все мы, потерял голову. Я
позвал его на голубятню и сказал:


— Ты один знаешь скотский язык и умеешь с ними
объясняться. Конечно, за двор я тебя не пошлю, потому что, чуть
только ты высунешь голову со двора, как тебя заколет какой-нибудь
бык, или закусает кобыла, а потом они ворвутся в ворота, и всем
нам капут придет. А вот что: нельзя ли тебе взлезть на ограду и
оттуда уговаривать бунтовщиков. Попытайся!


Омелько отправился исполнять поручение. Мы с напряженным
вниманием следили за его движениями, видели, как, подставивши
лестницу, он взобрался на ограду, но не могли расслышать, на каком
языке он обращался к мятежникам. Мычал ли он, ржал ли, не знаем.
Но услышали мы за оградой ужаснейший шум и увидали, как Омелько,
соскочивши с ограды, шел к нам и махал руками, как делают тогда,
когда хотят показать, что задуманное не удается.


— Ничего, барин, не поделаем с разбойниками! —
сказал он, пришедши к нам на голубятню. — Я их стал было
усовещевать; я им говорил, что сам Бог сотворил их на то, чтоб
служили человеку, а человек был бы их господином! Но они все
заорали: «какой такой Бог! Это у вас, у людей, какой-то есть Бог!
Мы, скоты, никакого Бога не знаем! Вот мы вас, тиранов и злодеев,
рогами забодаем!» — крикнули рогатые. «Копытами залягаем!» —
произнесли лошади. «Зубами загрызем!» — закричали разом и те, и
другие.


— Что ж нам теперь делать, Омелько? — спрашивал я в
невыразимой тревоге.


— Одно средство осталось, — сказал Омелько. —
Сказать им, что отпускаем на волю всех: и волов, и коров, и
лошадей! Идите, мол, себе в поле, паситесь, как знаете, можете
съесть все, посеянное на нивах. Вас-де не станем приневоливать ни
к каким работам, ступайте!


Так они, обрадовавшись, разойдутся по полям, а с овцами, свиньями
и с птицей мы как-нибудь сладим.


Нам бы только вот этих рогатых да копытчатых спровадить: они
только нам опасны, потому что сильны! А как пойдут в поле, так
недолго натешатся: сами же меж собой передерутся, перегрызутся, а
хоть и поля потолкут, так ведь не многие, уже большая часть хлеба
убрана, остальное же хоть и пропадет, да за то мы все останемся
целы и живы. Жалче всего только сена в стогах. Они его,
разбойники, все истребят!


Сами же скоты не будут знать, что им с собой делать, и тогда
можно будет найти способы, как их подобрать снова под власть нашу.
Самый долгий срок их воле будет, если будут бродить в полях до
заморозков, а уже когда в поле ничего расти не будет, тогда и сами
к нам придут! А ведь до осени уж не так далеко!


Я разрешил Омельку поступить так, как он замыслил. Он снова полез
на ограду, и мы еще с большим вниманием, чем прежде, следили за
его движениями. Спустя несколько минут все осаждавшее двор полчище
скотов стремглав бросилось с ревом и ржаньем в поле. Лошади и волы
прыгали, видно было, что это делается от радости.


Омелько слез с ограды, пришел к нам и говорил:


— Избавились, слава Тебе, Господи! Удалось-таки
спровадить лошадей и рогатый скот. Пустите всех собак в сад на
свиней, а вся дворня пусть идет усмирять птицу, я же потом пойду
усмирю коз и овец.


— Как это ты спровадил рогачей и копытников? —
спрашивал я у Омелька.


— А вот как, — объяснял Омелько. — «Чего вам нужно,
— спросил я их, — скажите прямо. Может быть, мы вам все сделаем,
чего вы захотите». — «Воли! Воли!» — закричали разом и рогатые и
копытчатые. А я им сказал: «Ну что ж? Идите на волю! Ступайте в
поле, потолките все хлеба, что остались еще на корню. Мы вас уже
не станем употреблять ни на какие работы. Вольные будете себе!»
Они, как это от меня услышали, так тотчас с радости затопали,
забрыкали, крикнули: «Мы вольные! Мы вольные» Мы себе воли добыли!
Гулять на воле! Наша взяла! Воля, воля!» И побежали.


— Молодец Омелько, — сказал я ему, — честь великая и
хвала тебе! Ты нас всех от беды избавил.


Мы сошли с голубятни. Я приказал собрать всех собак, провести
через дом в сад и присоединить к тем, которые туда были отряжены
заранее расправляться со свиньями. До сих пор дело их не могло
идти вполне успешно, так как число высланных в сад собак было
невелико до прибытия к ним на помощь тех, которые оставались во
дворе, когда собаки проведены были в сад, я вошел в дом и стал у
окна, уставив в открытое окно заряженную винтовку. Я нацелился на
кабана, который в цветнике трудился над кустом сирени, стараясь
выдернуть его с корнем из земли. Пуля пробила хищника насквозь.


Свиньи, испуганные выстрелом, повалившим дерзновенного их
воителя, напираемые отовсюду собаками, покинули цветник и побежали
к тем своим товарищам, которые в конце сада расправлялись с
огородными овощами. Собаки не давали им ни прохода, ни отдыха:
одни вцеплялись свиньям в ноги, другие забегали вперед и хватали
свиней за уши, и тащили под жалобные звуки свиного стенания. Вслед
за собаками побежало двое слуг с ружьями, дали два выстрела,
ранили двух свиней и тем придали собакам ярости и задора.


Вскоре сад был очищен от свиней, собаки гнались за ними по
дороге, по которой побежали свиньи, поднявшие такую тучу пыли, как
и тогда, когда в воинственном свином задоре бежали по той же
дороге на приступ к саду.


Мы отправились на птичий двор. Там царствовал беспорядок в полном
разгаре. Все летало, подлатывало, скакало, подскакивало, прыгало,
металось, бегало и на всякие голоса выкрикивало: и гоготало, и
шипело, и свистало, и охало, и кудахтало, и кукарекало. Меньшой
мой сын выстрелил из пистолета. Птичье общество сперва как будто
еще сильнее заволновалось от этого выстрела, но тотчас же,
оторопев, утишилось на мгновение. Омелько воспользовался таким
мгновением и крикнул:


— Зачем без толку орете? Скажите нам, чего хотите.
Что вам нужно? Мы для вас все сделаем.


— Воли! Воли! — закричала птица своими различными
языками.


— Воли! Воли! — произнес Омелько, видимо,
передразнивая птицу. — Ну, хорошо. Мы вам дадим волю. Гуси и утки!
Вон ваша дикая вольная братия, как высоко летает! Летите и вы к
ним. Мы вам позволяем. Мы вас не держим! У вас есть крылья:
летите!


— Да как нам лететь, коли сил на то нет! —
прогоготали гуси. — Наши предки были такие же вольные, как вон и
те, что теперь там высоко летают. А вы, тираны, взяли их в неволю,
и от них пошли наши деды и родители, и мы все родились уже в
неволе, и через эту самую неволю мы все не умеем уже летать, как
летают те, что вольными остались.


— Не наша в том вина, — сказал Омелько. — Рассудите
сами вашим гусиным и утиным умом. Разве мы вас в неволю с воли
забирали? Разве мы с вами что-нибудь такое сделали, что вы летать
высоко не можете? Вы у нас из яиц вылупились и с первых дней ваших
до сего часа летать не умели, да и ваши отцы и деды, что у нас
жили, тоже не летали так, как эти вольные дикие летают. Ваша
порода стала в подчинении у человека уже давно, так давно, что не
только вы с вашей гусиной памятью, да и мы с нашей человечьей не
можем сказать, как давно! Тех, что ваших предков взяли когда-то в
неволю, нет давно на свете. Мы же, что теперь живем на свете, чем
тут виноваты, что вы летать высоко не умеете? Мы вас отпускаем на
волю! Летите! А коли не умеете, так нас в том не вините.


Гуси отвечали:


— Мы не в силах лететь и остаемся у вас. Только вы
нас не режьте. Нам жить хочется.


Вслед за гусями в таком же смысле прокахкали и утки. Омелько на
это сказал:


— Вам жить хочется, — говорите вы. — Но ведь вам, я
думаю, и есть хочется. Как же вы хотите, чтобы мы вас кормили, а
от вас за то не получали себе никакой пользы. Нет, нет. Этак
нельзя. Летите себе, коли не хочется, чтобы вас резали. Летите
себе на волю. Не держим вас насильно. А коли хотите у нас
оставаться и корм от нас получать, так и нам что-нибудь
доставляйте. Мы вас кормим, за то вас и режем. И от вас хотим
кормиться, за то что вам даем корм. Что за беда, если когда-нибудь
повар вашего брата-гуся на жаркое зарежет! Не всех же вас разом
порежет! Хуже было бы, когда бы вы пошли на волю, да на вас напал
бы лютый зверь или злая птица. Всех бы вас разом истребили. А у
нас когда — не когда случится, что повар двух-трех каких-нибудь
гусей или уток зарежет. Зато вы все поживете у нас в добре и холе.
Сами собой вы никогда на воле не проживете, как у нас. Попробуйте,
полетите, поживите на воле!


— Куда нам лететь, когда сил нет! — повторили гуси.
То же произнесли утки своим кахканьем.


— Так живите смирно и не бунтуйте! — сказал
внушительно Омелько и обратился к курам с такой речью: — А вы,
куры-дуры! Тоже захотели воли! Летите и вы, скорей летите да
поднимайтесь повыше, погуляйте по поднебесью, узнаете, как там
поживется без нас, на полной воле. Да вы, дуры, сажня на два от
земли не в силах подлететь: вас и хорьки, и кошки, и ласточки, и
орлы заедят, и коршуны цыплят ваших расхватают, и сороки и вороны
яиц вам высидеть не дадут! Дуры, вы, дуры набитые! Уж вы-то, паче
всех других птиц на свете, без нашего брата-человека жить не
можете. Смиритесь же, глупые, и покоритесь; такая, видно, наша с
вами судьба, что нам надобно вас стеречь и кормить, а за то вас
резать и яйца ваши брать.


Куры закудахтали самыми позорными звуками. Петухи весело
закукарекали, а Омелько объяснил нам, что это они признают
справедливость наших наставлений и обещают вперед совершенную
покорность.


Вся птица, казалось, успокоилась и осталась в довольстве, только
индейки, по своему обычаю, охали, жалуясь на свою горемычную,
ничем не поправимую долю. Омелько отправился к овцам и козам. Те
овцы, которые успели перебраться через овраг, стояли, все еще
сбившись в кучку, и не двигались далее, поглядывая глупо на свою
братию, попадавшую в овраг. Бедные барахтались в глубине оврага и
не знали, как из него выкарабкаться по его крутым стенкам; хотя и
была возможность выйти оттуда, проходя по прямой длинной рытвине,
но у овец не хватало настолько смекалки. Козлы, стоявшие напереди,
как только увидали идущего против них Омелька, затопали ногами и,
выставляя перед ним свое козлиное достоинство, поднимали кверху
свои бородатые головы и покручивали рогами, как будто хотели тем
произнести: «не подходи! Заколем!»


Но Омелько, нашедши длинную хворостину, хватил одного-другого по
бокам и отогнал прочь, потом позвал пастухов и велел им вытягивать
и выгонять из глубины оврага попадавших туда овец и всех их гнать
в овчарню.


— Смотрите у меня! — кричал он вслед овцам. —
Вздумаете бунтовать, будет вам беда! Велим зачинщиков на сало
порезать! Вишь, дуры! Туда же и они: захотели воли! Да вас,
глупые, тотчас бы всех волки поели, если бы мы, люди, отпустили
вас от себя на волю! Благодарите нас за то, что мы такие
милостивые, прощаем вас за вашу глупость!


Овцы заблеяли голосом благодарности, какой требовал от них
Омелько.


Стадо рогатого скота и конский табун, получивши через Омелька
разрешение на полную свободу, сначала, побежавши в поле,
предавались там неистовому восторгу, скакали, прыгали, бегали,
мычали, фыркали, ржали и, в знак взаимного удовольствия,
становились задними ногами на дыбы и обнимали передними.


Оканчивался уже август. Поля были сжаты и скошены. Хлеба были
увезены и сложены в скирды. Оставалось немного десятин неснятых
хлебов таких пород, которые позже всех убираются. Скоты напали на
одну неснятую полосу гречихи и потоптали так, что не осталось ни
одного целого стебелька. Отправились они далее искать себе еще
какой-нибудь не убранной нивы, наткнулись еще на одну и там
произвели то же. Но тут рушилось согласие между рогачами и
копытниками, — согласие, недавно установившееся по поводу их
взаимного домогательства свободы. Не знаю, собственно, за что у
них возникло несогласие, но только рогачи стали бодать копытников,
а копытники — лягать рогачей: и те, и другие разошлись в разные
стороны. После того и в стаде и тех и других произошло внутреннее
раздвоение.


Поводом к тому, вероятно, был спор самцов за самок, подобно тому,
как и в нашем человеческом обществе спор за обладание прекрасным
полом часто бывает источником нарушения согласия и дружбы и ведет
к печальным событиям.


И рогатое стадо и конский табун разбились на отдельные группы,
которые, оторвавшись от целой громады, уходили подальше от прежних
товарищей. Омелько превосходно изучил скотские нравы, заранее
рассчитал на это свойство, когда отпускал скотов на волю: он потом
стал следить за отпущенными. Он встретил бродившие отдельно толпы
волов и лошадей и силой своего красноречия убедил тех и других
воротиться в село.


Омелько прельстил их обещаниями дать им много сена, а лошадям еще
и овса, другие, оторвавшись от громады, забрели на чужие поля,
попортили чужие хлеба, стянули сенца из стогов, стоявших на поле,
и сами попались в неволю.


Омелько, узнавши о такой их судьбе, выкупал их у чужих хозяев,
заплативши последним за убытки, нанесенные скотами, а выкупленных
погнал в свое село.


Наконец, как предвидел Омелько, самые задорные и упрямые скоты
бродили по полям до глубокой осени, когда уже на корню нигде не
оставалось ничего и стал выпадать снег. В предшествовавшую осень,
как вам, я думаю, известно, это произошло ранее, чем бывает.
Скоты, видя, что уже им в полях не достает пропитания, отрезвились
от обольщений суетною надеждой вольности и добровольно стали
возвращаться в свои загоны. Тогда пришли с покорными головами и
главные возмутители: бугай, взволновавший рогачей, и рыжий
жеребец, поднявший к бунту копытников.


И того, и другого постигла жестокая кара: бугай, по приговору,
составленному Омельком и конфирмованному мною, был подвергнут
смертной казни чрез убиение дубинами, а жеребец — потере
производительных способностей и запряжке в хомут для возки
тяжестей. Прочие, по справедливому и нелицеприятному дознанию,
произведенному Омельком, понесли наказание, соразмерно степени их
виновности.


Так окончился скотский бунт у нас, явление необыкновенное,
своеобразное и, сколько нам известно, нигде и никогда не
слыханное. С наступлением зимнего времени все успокоилось, но что
дальше будет — покажет весна. Нельзя поручиться, чтоб в следующее
лето или когда-нибудь в последующие годы не повторились виденные
нами чудеса, хотя благоразумный и бдительный Омелько принимает
самые деятельные меры, чтоб они более у нас не повторялись.



1879-1880 гг. (*)

Tags: литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments